Лекок изумился, и Барнувен, который знал обо всем от Мари, поспешил объяснить.
— А, — сказал Лекок, — еще один бедный студент.
Огюст кивнул.
— Почему вы не пришли к нам раньше?
— Я ходил в обычную школу, учил латынь и арифметику.
— Понапрасну теряли время?
Огюст с благодарностью взглянул на него.
— Вы принесли какие-нибудь рисунки?
— Нет. Значит, меня не примут?
Ученик отвлек Лекока, и он не ответил, а Барнувен прошептал:
— Осел, конечно, примут. Тут нет экзаменов и за обучение не платят. Ему надо знать только, в какую группу тебя поместить.
Лекок вновь обратился к Огюсту — тот стоял напуганный и одновременно завороженный — и резко сказал:
— Всех моих студентов можно разбить на две группы. Одни прирожденные служаки, которые хотят изображать только прямые линии, хотя таковых и в природе не существует. Хотят рисовать в соответствии с правилами, хотя в жизни нет правил. Эти обычно добираются до Большой школы, где занимаются тем, что подражают классикам. Их следовало бы передушить еще при рождении. Но мне приходится учить их в этой свободной республике искусств. Вторые — их немного, и нельзя предсказать, откуда они появятся, — пытаются смотреть на вещи своими глазами, иметь свое мнение, на манер Рембрандта. Большинство художников смотрит на мир глазами своей семьи, своих учителей, своих хозяев, глазами общества, в котором они живут. А вторые, те, что идут по стопам Рембрандта, учатся игнорировать их мнение и смотреть на все своими собственными глазами.
Огюст был в отчаянии. Он видел так мало, так плохо. Никогда ему не попасть в Большую школу, никогда не будет он выставляться в Салоне, единственном месте, где можно продать картины, никогда ему не подняться до уровня Малой школы, которую сейчас олицетворял Лекок.
— Но вы, конечно, считаете, что в искусстве должна быть тишь и благодать, — сказал Лекок.
— Почему же? Я ведь не имею о нем никакого представления.
— Значит, вы сами определите свой уровень, — равнодушно сказал Лекок. — Научитесь подражательству, станете поклонником прямых линий.
Лекок уже было отвернулся от него, когда Огюст воскликнул:
— Мой отец считает меня идиотом, потому что я хочу попасть сюда! Но мне надо попасть! Я не знаю, почему, но надо. И я могу рисовать. Я знаю, что могу.
Лекок улыбнулся: что ж, мальчик хотя бы умеет сердиться.
— Так рисуйте, — сказал он.
Огюст повернулся за советом к Барнувену, но тот с таким превосходством и высокомерием пожал плечами, что Огюст не мог этого стерпеть. Он сел на свободный стул и взял черный пастельный карандаш. И хотя все было незнакомым, непривычным, растерянность его прошла, как только лицо Барнувена стало вырисовываться на бумаге. Огюст не мог думать ни о чем другом, и когда Лекок неожиданно остановил его, он разочарованно сказал:
— Но я же еще не кончил.
— Достаточно. — Лекок рассмотрел рисунок, затем взглянул на Барнувена: — А ваш друг не из льстецов.
Барнувен посмотрел на свой рот на рисунке, привлекательный и одновременно несколько хитроватый, и объявил:
— Примитивно. Мазня. Совсем не похоже.
Лекок сказал:
— Но он вас таким видит.
— Это шутка неудачная, — ответил Барнувен.
— Прости меня, — негромко сказал Огюст. — Я вовсе не хотел нарисовать карикатуру.
Барнувен великодушно махнул рукой в знак прощения, а Лекок сказал:
— Это не карикатура. Как ваше имя, юноша?
— Роден. Огюст Роден.
— В следующий раз, Роден, когда будете изображать столь элегантного молодого франта, пользуйтесь пером для тонких линий. А то тут слишком много размазанных пятен.
— Я никогда не рисовал пером. У меня нет денег.
— Потом купите. У вас дело пойдет, даже без единого су. Отлично.
— Благодарю вас, мэтр.
— Вы будете заниматься в утреннем классе вместе с начинающими.
— Я думал… — Огюст остановился, не в силах продолжать; он хотел что-то сказать, но ему было неловко.
— Вы думали, дорогой друг, что принадлежите к ученикам второго типа, к Рембрандтам. Это еще надо доказать. Времени у вас хоть отбавляй. А пока будем учиться рисовать и только рисовать. Этого умения нам всем недостает. И вам тоже, Барнувен, — добавил Лекок, заметив недовольство на его лице.
Барнувен сказал:
— Я стараюсь изо всех сил.
— Все мои ученики стараются, — назидательно сказал Лекок. — Стараться каждый может.
Огюст решил с первого же занятия взяться за дело, не щадя себя, и все же чувствовал неуверенность. Занятия шли с восьми утра до полудня, в классе было сорок учеников. Лекок объявил, что прежде чем присоединиться к другим, занятым копированием рисунков Буше, он обязан доказать, что может рисовать по памяти. Это было испытанием для всех начинающих, которые мечтали стать художниками. Учитель сказал: «Это развивает наблюдательность», — и, казалось, позабыл о нем, но Огюст чувствовал, что он проверяет его и скорее проверяет настойчивость, чем умение.