Огюст не произнес ни слова, но лицо его выражало сочувствие.
— Друг мой, — продолжал еще громче Дега, — что же нам остается — с моста в Сену, и топись?
В разговор вступил Писсарро:
— Мане страшно переживает все эти нападки, а им нет конца вот уже сколько лет.
Снова вмешался Дега:
— Мане, — сказал он холодным тоном, — задумал добиться ордена Почетного легиона. Поделом ему.
— И хотя не выставлялся с нами, — сказал Писсарро, — Салон все равно его отверг.
— Мане надоели все эти скандалы, — сказал Ренуар. — Если он выставляется с нами, то, значит, Салон плохой, если он выставляется в Салоне, то тогда наш друг Дега не дает ему жизни. Стоит ему изобразить то, что он видит, как его немедленно осыпают бранью. Он больше не в силах такое выносить.
— Мане слишком слабохарактерный, — авторитетно заявил Дега.
— Наш друг Дега мнит себя не иначе как Людовиком XIV, — сказал Ренуар.
— Я придерживаюсь иного мнения, — отпарировал Дега. — Жизнь — не беспрерывный праздник, на жизненном пути нас ждут и злоба и насмешки. Мы обитаем в мире глупцов. И я не столь наивен, чтобы ждать от жизни добра. Подумать только, называют нас импрессионистами, словно это какое-то бранное, непристойное слово.
Как печально, подумал Огюст, что и его и всех нас преследуют одни неудачи. А когда он решился признаться, как он несчастлив, Дега изволил посмеяться над шумом вокруг «Бронзового века». И никто не сказал доброго слова о его работе. Он понял, что друзья презирают его за попытки добиться благоволения Салона. Возмущенный, он встал и, быстро попрощавшись, направился к двери.
— Прощай, — коротко ответил Дега. И снова принялся критиковать Мане.
Ренуар вдруг сказал:
— Постой, Роден, я пойду с тобой.
Ренуар проводил его до остановки батиньольского омнибуса и, пока поджидали, объяснил Огюсту:
— Не осуждай их. Моне сейчас особенно не везет. Жена беременна, денег нет, картины не продаются, он в ужасном положении. Мане одолжил ему денег, но это не выход, хотя Мане искренне старается помочь. А Фантен засыпает Моне никому не нужными советами. У Писсарро дела еще хуже. Скоро родится четвертый ребенок, а ни денег, ни надежд что-нибудь продать, он даже поговаривает, не бросить ли живопись. Дега очень озлоблен и клянется никогда больше не выставляться.
— А как твои дела? — спросил Огюст.
— Я продаю достаточно, чтобы не голодать. Кое-кому нравится мой колорит, — ответил Ренуар.
— Только и всего?
— А зачем обольщаться? Во всем Париже не сыщется и десятка людей, которые согласятся купить картину без благословения Салона. Большинство любителей искусства не купит и наброска за пять франков, если автор не выставляется в Салоне. Но я на эту удочку не поддаюсь, я знаю, качество работы не зависит от того, где ее выставляют. Каждый работает в меру своих сил и таланта, все остальное не имеет значения. Даже статьи на первой странице «Фигаро».
— Спасибо тебе.
— За что? — удивился Ренуар.
— За добрый совет, если только я смогу ему последовать.
— А кто сказал, что ему надо следовать? — рассмеялся Ренуар. — Я не так уж глуп, чтобы этого ожидать. — Желтый омнибус показался из-за угла, и Ренуар сказал на прощание: — Когда-нибудь я напишу твой портрет, Роден, и таким образом обеспечу тебе бессмертие.
Огюст тем не менее решил не ждать, а действовать. Он пригласил Буше позавтракать, чтобы узнать, когда Салон собирается выставить «Бронзовый век».
Они встретились в кафе Тортони на Итальянском бульваре. Стоял теплый летний день, и сначала Огюст чувствовал себя отлично, сидя за мраморным столиком, выставленным на широком тротуаре, но Буше не сообщил ничего хорошего.
Он сказал:
— Я выведу их из оцепенения, но на это потребуется время.
— Сколько же еще? — Огюсту казалось, что все их усилия напрасны.
— Не могу сказать. Если мы сейчас будем слишком подталкивать Институт, это может вам сильно повредить. Они и без того слышать не могут о ваших друзьях-импрессионистах. А если вы еще будете нажимать, мы можем лишиться того, чего добились.
— Понятно. — Огюст подумал: «А чего, собственно, сумел он добиться?»