Глава 24
Модный сюртук, серый цилиндр и длинный галстук были взяты напрокат в дорогом магазине на улице Риволи и выглядели совсем как новые. До вечера, когда был назначен прием у мадам Шарпантье, Огюст так часто их примерял, что почти освоился. В парикмахерской он подстриг и завил бороду, она делала его красивым и мужественным.
Перед самым уходом он стоял и рассматривал себя в зеркало. Мнение Розы его не интересовало: она была в дурном настроении, потому что он не брал ее с собой под предлогом, что это «деловая встреча художников». Господи, да мог ли он взять Розу с собой — с ее красными, изуродованными работой руками, в неопрятном платье, плохо причесанную. Весь ее разговор — это: «мосье», «мадам» да еще из катехизиса. Но на сына его вид произвел впечатление, и, когда мальчик похвастался Папе, Папа сказал:
— Ты, верно, выглядишь по-господски.
Папа сидел у кухонного стола, сложив руки на набалдашнике палки и опустив на них подбородок — он привык к такой позе, с тех пор как совсем ослеп, и удивлялся суетливости Огюста. Впервые за много дней Папа поднялся с кровати. Когда маленький Огюст описал ему цилиндр и модный сюртук отца, Папа сказал:
— Вот не думал, что мой сын так вырядится. Так говоришь, там будут известные художники?
— Ничего смешного в этом нет, — ответил Огюст.
— А я и не смеюсь, — строго сказал Папа и ворчливо спросил: — Ну, кто там будет из тех, что поважнее?
— Там будут писатели, художники, может быть, один или два министра, — сказал Огюст.
— Министры? — Папа заинтересовался. — Кто же такие?
— Мне говорили, что будет Гамбетта.
— Наш республиканский лев? Опора Третьей республики? — насмешливо спросил Папа, переживавший, поскольку к власти пришли республиканцы, очередное увлечение роялизмом. — Уж не потому ли ты не берешь Розу?
— Ради бога, Папа, поздно об этом говорить! — воскликнула Роза, как всегда, вступаясь за Огюста, даже когда сердилась на него. Домашние дела и заботы совсем задавили ее: Папа сильно одряхлел за последний год; маленький Огюст еле читал и писал и с нетерпением ждал времени, когда можно будет бросить школу и бежать из ненавистной мастерской. Роза чувствовала, что за последние два года состарилась на добрых десять лет, словно увяла от равнодушия Огюста, но любила его по-прежнему.
— Мы не должны его огорчать, — сказала она.
— Нет, — запротестовал Папа, — мне уж недолго жить. Я могу говорить то, что думаю.
— Вам еще очень долго жить, — сказала Роза. — Просто вы огорчены.
Папа выслушал все это со слабой улыбкой, ему ведь лучше знать.
— Мой сын эгоист, — настаивал он. — Думает только о своих статуях.
— И это понятно, — возразила Роза. — Я не умею вести беседу. Я совсем тупица, когда речь идет об искусстве. Он меня стыдится. Возможно, он и прав.
— Нет, неправ, — сказал Папа. — Только посмотри, сколько он работал! И чего добился к сорока годам? Приглашения на какой-то там прием, где, может быть, на него никто и не посмотрит. Огюст, послушался бы меня, поступил в префектуру, скоро мог бы уже уйти на пенсию.
Огюст все рассматривал себя в зеркало.
— Мне пора, — сказал он. — В воскресенье мы все поедем на пикник в Булонский лес. — Он погладил сына по голове, пожал руку Папе, словно и не слышал его слов, и сказал Розе: — Не жди меня, ложись.
Приближаясь к роскошному особняку на улице Гренелль, Огюст волновался. Хотя и расположенный на левом берегу, это был один из самых привлекательных районов города. Огюст увидел длинную вереницу колясок, въезжающих во двор, и его на секунду охватила паника. Но отступать поздно, он дал согласие. Хорошо, что он приехал в наемном экипаже и на нем сюртук и цилиндр. Тут будут люди, которые могут тратить тысячи только на одежду и живут в таких вот великолепных особняках, имеют собственные выезды, кареты и ландо.
На него не произвели впечатления скульптуры, украшавшие карнизы и балконы. Сатиры и нимфы состояли из одних выпуклостей и казались бесполыми. Купидоны и голые толстухи облепили фасад и башенки, тяжелые, пышные, перезрелые — все на один манер, не отличишь. Витиевато, подумал Огюст, и совершенно лишено вкуса.
Он неохотно вошел в роскошно убранную гостиную. Но, увидев продолговатый великолепный зал — настоящую художественную галерею с прекрасными гобеленами, сияющими изящными люстрами из прозрачного тонкого стекла и несколькими картинами Ренуара и Мане, — Огюст улыбнулся, удовлетворенный вкусом супругов Шарпантье. Он понял, что Шарпантье так и купили особняк вместе со всеми украшениями, но гостиная — их собственное детище.