Огромный зал был заполнен гостями, и Огюст не видел ни одного знакомого лица. Он заметил хозяина и хозяйку, они приветствовали прибывающих гостей. Огюст присоединился к образовавшейся очереди. Шарпантье, которые приобрели широкую известность в качестве издателей, горячих покровителей искусства и радушных хозяев, оказались моложе, чем он ожидал.
Хозяин, энергичный мужчина приятной внешности, приветствовал всех с искренним удовольствием. Хозяйка, высокая брюнетка, живая, хорошенькая, умело и элегантно носила свое сильно декольтированное платье. Огюсту было неловко в присутствии стольких мужчин и женщин в дорогих вечерних туалетах, которые свидетельствовали об их богатстве и высоком положении. Но отступать было поздно. И когда подошел его черед здороваться с Шарпантье, он представился:
— Огюст Роден.
Мосье Шарпантье это имя ничего не сказало, но мадам задумалась на секунду, а потом вспомнила:
— Ну конечно, вы скульптор, о вас все говорят, что вы используете слепки.
Огюст покраснел от злости, но не нашелся что ответить. Сзади подходили другие гости, чтобы поздороваться с хозяевами, и его оттеснили. Одинокий, несчастный, он забился в угол. Лакеи в ливреях разносили на подносах еду и шампанское, но у Огюста пропал аппетит. Вокруг царило оживление, суета, а он чувствовал себя покинутым. «Чего, собственно, было ждать, — с горечью думал Огюст. — Чуда, внезапного признания?»
Он уже собрался уйти, когда подошел Буше.
— Я искал вас повсюду. Хочу представить моим друзьям. Не правда ли, замечательный вечер?
Огюст подумал, что человек, привыкший к дешевому вину, не сразу оценит шампанское.
— Не знаю, стоит ли мне оставаться, — сказал он.
— Вы чудак! Все обожают Жоржа Шарпантье и его жену, а вы надулись.
— Они еще обвиняют меня в том, что я пользуюсь слепками.
— Роден, нельзя быть таким обидчивым. Пойдемте, я познакомлю вас с человеком, который восхищается вашими работами. — Буше взял Огюста под локоть и повлек его к коренастому, плотному мужчине, в котором Огюст признал Эмиля Золя.
Золя стоял перед большим портретом Ренуара, изображавшим мадам Шарпантье с двумя детьми, и внимательно рассматривал картину через очки. Он был толще, чем представлял его Огюст, и обычно бледные щеки его на этот раз порозовели. Рядом стояли Ренуар и Мане. Золя говорил Ренуару:
— Это достойный похвалы портрет, хотя я и не одобряю излишне точно выписанные детали.
Ренуар пожал плечами, потом лукаво сказал:
— Вы очень снисходительны, мой друг.
Золя ответил:
— Вы с Мане обижены, потому что я не хвалю каждую вашу вещь, как прежде. Но вам это теперь и не к чему. И все-таки если я не считаю вас гениями, вы сердитесь.
— Нисколько, — вступил в разговор Мане. — Из критики можно извлечь пользу. Но из насмешек — никогда.
— А я и не насмехаюсь, — сказал Золя. — Мало я защищал вас с Ренуаром?
— В прошлом — да, — сказал Мане. — Но вы давным-давно перестали относиться к нам по-настоящему сочувственно.
Воцарилось неловкое молчание. Буше представил Огюста Золя. Золя на мгновение насупился, словно чувствуя себя невинно обиженным. Но перестал хмуриться, когда Мане сказал:
— Роден, автор «Иоанна Крестителя», который вам понравился.
— Это тот, самый реалистичный из всех? — спросил Золя. Враждебное выражение исчезло с его квадратного лица. — Я рад, что вы натуралист, а не теолог, — сказал он Огюсту.
— Я не тот и не другой, — ответил Огюст. — Я скульптор.
— Что ж, как бы там ни было, а вы пробудили их от спячки, — удовлетворенно заметил Золя.
— Я не задавался такой целью.
— Почему? — спросил Золя. — Искусство — поле битвы, и мы должны это признать. Разногласия способствуют развитию искусства, делают его интересней.
Огюст промолчал. Взгляды Золя казались ему странными. Он считал Золя представителем той плеяды писателей, которые полагают, что искусство — это собрание идей и мыслей, своего рода социальная и естественная история современного общества, что и находило отражение в произведениях Золя, которые ему нравились. И вот теперь Золя превозносил Дега за то, что тот сейчас только и изображает, что сцены парижской жизни, и называет его «художником-натуралистом», а ведь Дега первым и громче всех восстал бы против такого рода похвалы. Возможно, Золя исполнен добрых намерений, думал Огюст, хотя, как известно, добрыми намерениями и вымощена дорога в ад.
Тем временем мадам Шарпантье увела с собой Золя, Мане и Буше, чтобы представить их новым знаменитым гостям. Она хотела забрать с собой и Ренуара, но тот выразил желание остаться с Роденом. Ренуар помнил, как впервые попал в этот салон и как стесненно себя чувствовал, не будучи ни с кем знаком.