— Но у меня хорошие новости, — воскликнул он, раздраженный и в то же время ликующий. — Я продал две статуи, я получил заказ. Роза, как ты можешь сердиться? Не понимаю. Теперь будет сколько хочешь времени для воскресных пикников.
— Времени будет еще меньше, — сказала Роза, она это знала. — Теперь тебя не застанешь дома.
— Мне не надо будет так много работать. Я ухожу от Каррье-Беллеза. Теперь я становлюсь настоящим скульптором. — Он схватил тетю Терезу и закружил ее в вальсе по комнате. Он танцевал неловко, а она была слишком стара, и они наступали друг другу на ноги, но тетя Тереза была захвачена его подъемом. Она никогда не видела Огюста таким веселым.
Тетя Тереза сказала:
— Роза, теперь дела пойдут лучше.
— Конечно, — сказал Огюст. — Я даже получу бесплатную мастерскую.
— Ну и что? Все, что выгадаешь на этом, пойдет на скульптуру, или снимешь еще одну мастерскую, — печально сказала Роза. — Дома тебя теперь и не увидишь.
— Сейчас я дома, — резко сказал он.
— Да. Но надолго ли?
— По воскресеньям я буду дома. Хватит с меня и будней.
Тетя Тереза одобрительно кивнула. И Роза, лишенная поддержки единственного друга, которому она доверяла, сказала:
— Будем надеяться, — и постаралась исправить положение. — Какие статуи ты продал?
— «Иоанна Крестителя» и «Бронзовый век».
— Кому?
— Для Люксембургского сада. Но Гамбетта купил их сам.
— Гамбетта? Этот важный сановник? Которого ты встретил у мадам Шарпантье?
— Роза, я же говорил, что он собирается сегодня ко мне в мастерскую. — Огюст рассердился. Ну что она такая подозрительная?
Не отвечая, она заглянула в спальню и прошептала:
— Потише бы, Папе было плохо, только что уснул.
Огюст огорчился.
— Хотел рассказать ему о продаже. Он ведь затвердил, что я никогда не заработаю на жизнь скульптурой.
— А ты зарабатывал?
— Теперь заработаю.
— Сколько тебе заплатят за обе скульптуры?
— Еще ее решено, но, наверное, несколько тысяч.
— Им можно верить?
— Роза, что на тебя нашло? Это самый великий день в моей жизни, а ты все ворчишь.
Тетя Тереза сказала:
— Роза устала. Папа капризничал, маленького Огюста не дозовешься обедать, и она никогда не знает, вернешься ли ты домой. — Тетя Тереза с гордостью посмотрела на Огюста. — Значит, сам Гамбетта купил твои скульптуры? Скоро ты станешь знаменитым.
— Уже стал, — сказала Роза, решив вдруг, что тетя Тереза не должна одержать над ней верх. — Он им всегда был. Даже когда мы только встретились. Давно пора его признать. Когда он сделал «Миньон», «Вакханку» и я позировала ему. У него не было лучшей модели. Даже «Беллона» не уступит «Иоанну». Но он никогда не выставлял их. Он боится, стыдится меня.
— Роза! — перебила тетя Тереза. — Огюст не стыдится тебя!
— Он никогда никуда не берет меня с собой. Не выставляет скульптуры, для которых я позировала.
— Я показывал их Гамбетте. Ему очень понравились «Миньон» и «Беллона».
— А тебе не нравится.
— Я хотел подарить ему одну из них. И он бы принял подарок, не выгляди это как взятка за заказ. Я был очень польщен тем, что он обратил внимание на эти бюсты. И обязательно выставлю их при первой же возможности.
Роза была изумлена. Она уже не чувствовала себя такой хорошенькой, как прежде, но бюсты были все так же хороши. Она пробормотала:
— Прости. Я всегда знала, что тебя признают.
— А я благодарен тебе за помощь.
— Может быть, я глупа. Но я люблю тебя. И всегда любила.
— Ты у меня хорошая, и я это ценю.
— Не сердишься на меня, правда, Огюст? Меня так огорчает, когда ты сердишься.
— Сержусь? Милая Роза, это ведь счастливейший день в моей жизни! — Огюст заключил ее в объятия. — Надо устроить вечеринку, — сказал он, — и отпраздновать это счастливое событие. — И когда он засмеялся, она тоже засмеялась, радуясь его радости.
Но затем настроение его упало. Помощник Пруста Эдмон Турке предложил всего две тысячи двести франков за «Иоанна Крестителя» и две тысячи за «Бронзовый век». Он столько вложил труда в эти произведения, а эта сумма едва покрывала стоимость отливки их в бронзе. И у него не было уверенности, что с ним будут советоваться относительно установки статуй.
Турке, который был дружелюбен, даже не знал, поместят ли их в самом Люксембургском музее — почетном месте — или в саду.