— Палате общин всего около тридцати лет, — объяснял Хэнли, — но аббатство даже старше, чем Нотр-Дам.
Огюст одобрительно кивнул; здания произвели на него глубокое впечатление.
— Я считаю эти здания жемчужинами английского искусства.
Огюст согласился. А когда обнаружилось, что оба они одинаково восхищаются готической архитектурой, то поняли, что их первое впечатление оказалось правильным — вкусы их совпадали. Они подружились и дали слово писать друг другу и повидаться при первой возможности.
Турке пришел посмотреть на «Врата ада». Он был вежлив, но это не предвещало ничего хорошего. Пожимая плечами, помощник министра говорил:
— Меня очень огорчает, мосье Роден, вы так много уже сделали, но Адам и Ева на верхушке — не то, о чем мы договаривались. Это не Данте.
Огюст заспорил было, но Турке учтивым тоном сказал:
— Мы удовлетворены качеством работы. — И уже более твердо напомнил ему, что в их соглашении обусловлено придерживаться темы «Божественной комедии».
— Мой дорогой мэтр, — добавил Турке, — мы полностью полагаемся на ваш вкус, высоко ценим его, но Адам и Ева здесь неуместны.
— Почему?
— Просто мы предпочитаем держаться подальше от религии. Это слишком по-библейски… — Турке замолчал, сообразив, что разумнее не договаривать.
— Вы не узнаете в них нас самих?
— Нас самих?
— Мы ведь потомки Адама и Евы.
— Возможно. Но я предпочел бы оставить этот вопрос теологам. Так вот, если вы сможете поставить вверху «Врат» Данте…
Огюст сказал кратко:
— Я сделаю все, как надо.
Турке заговорил о Делакруа и Энгре:
— Оба они большие художники, гордость французского искусства. Взгляды их резко расходились: один выступал за новое в искусстве, другой — за воскрешение старых традиций. Но, в сущности, оба ратовали за одно и то же.
Турке улыбнулся с видом заговорщика, и Огюст понял, что наткнулся на каменную стену и спорить бесполезно. Помощник министра был неумолим, и от вежливости его становилось не по себе.
— «Врата» не должны утратить духа произведения Данте, его силы, поэтичности. Мы в министерстве будем глубоко разочарованы, если вы лишитесь заказа и…
— Возвратите деньги, — добавил Огюст.
— Как раз этого нам хотелось бы избежать. — Взгляд Турке выражал сожаление.
— Когда я получу следующую сумму?
— Вы готовы принять инспектора из Школы изящных искусств?
— А почему бы нет?
— Это не совсем благоразумно. — Турке говорил мягким, вкрадчивым тоном. Он старался быть как можно любезней. — У вас выдающийся талант, мэтр, было бы жаль испортить дело поспешностью. Почему бы вам не сделать «Адама и Еву» отдельным произведением для собственного удовольствия?
«Адам и Ева» были сняты с «Врат». Огюст понял, что так лучше, но Турке не переставал его возмущать.
Он оставил на несколько дней «Врата» и занялся «Евой» в человеческий рост, по которой хотел сделать фигуру поменьше для Лекока. Он заставил Лизу ходить по мастерской и изучал ее тело. Когда каждая деталь запечатлелась у него в памяти — широкие бедра, полные ноги, трепетные груди, — когда убедился, что она держится совсем непринужденно, он начал лепить. Быстро схватил пропорции ее пышной фигуры, но не решил, какую ей придать позу. Он попросил Лизу остановиться, и на лице ее вдруг появилось непонятное беспокойство. Огюст удивился: Лиза не отличалась застенчивостью. Он провел рукой по животу, проверяя, правильно ли передал его округлость, — рукам он доверял больше всего, — и тут она инстинктивно стыдливым жестом прикрыла лицо и грудь.
Огюст не успел даже высказать недовольство. Она сама дала ответ, которого он не находил. Жест был великолепен. Вот эту стыдливую позу он и должен передать.
— В самый раз для Евы, — прошептал он про себя, — Евы, которую только что изгнали из райского сада. — Он приказал ей застыть в этой позе.
— Ужасно холодно, маэстро, — захныкала Лиза.
— Да-да. — Ноги у нее удивительные. Бедра такие округлые. Слегка согнутое колено, именно так, как надо, передает смущение.
— Нам придется работать допоздна. — Он провел пальцами по ее животу. Это была единственная часть тела, которая казалась ему слегка непропорциональной. Снова ощупал живот, и она вздрогнула.
— Больно?
Лиза задвигалась, тяжело вздохнула и сказала: