Но Папа вдруг стал мертвенно-бледным, тяжело закашлялся и прошептал:
— Дай мне поговорить с Розой и Огюстом.
Тетя Тереза увела маленького Огюста из комнаты. Папа сказал, чувствуя, как дрожат обнимающие его руки Розы:
— В чем дело? Он опять тебя забыл?
— Нет-нет, Папа, — Роза старалась подавить слезы. — Огюст очень много работает. Он теперь пишет твой портрет.
— Портрет? — проворчал Папа. — Он ведь скульптор.
— Прекрасный портрет, — гордо сказала Роза.
— Он хорошо зарабатывает? — Былая живость прозвучала в голосе старика. — Ему заплатили следующую сумму за тех чудовищ — за «Врата»?
— Нет еще. Но заплатят, дорогой Папа.
— Он больше ничего не получит, — уверенно сказал Папа, — никогда не получит.
— Вам нельзя разговаривать, — сказала Роза, — доктор наверняка запретил бы.
— Доктор? — Папа сделал удивленное лицо. — Поздно звать доктора, Огюст, я же говорил, что ты никогда не заработаешь на жизнь скульптурой.
— Конечно, ты прав, Папа, — ответил Огюст, чтобы не раздражать старика.
— Послушался бы меня и пошел в префектуру, скоро бы уже и на пенсию.
Никто ему не ответил.
— Можешь не отвечать, — сказал Папа. — Дай руку, Огюст.
Огюст положил свою руку на руку Папы, Папа крепко стиснул ему пальцы и не отпускал. Он стал просить:
— Относись хорошо к Розе. Она была мне за родную дочь.
— Я постараюсь, — сказал Огюст.
— Это не обещание. — Папа сжал пальцы Огюста с такой силой, что хрустнули суставы. Он метнул грозный взгляд в ту сторону, откуда шел голос Огюста, и заявил: — Твое старание не многого стоит.
— Пожалуйста, Папа, — вмешалась Роза. — Не надо…
— Нет, ты меня не остановишь. — Опершись на руку Огюста, Папа приподнялся и сел на кровати. — Огюст, обещай мне, что женишься на Розе.
— Этого я не могу обещать, — медленно, с трудом проговорил Огюст. — Но обещаю заботиться о ней. — Разве может он забыть о том, что Роза сняла для него его первую мастерскую, дала ему возможность работать самостоятельно, стать самим собой? Все другие только брали, но не давали.
— Этого недостаточно, — настаивал Папа. Громадным усилием воли Папа сохранял сидячее положение, грудь его тяжело вздымалась, дыхание было хриплым, словно он боролся с врагом. — Никаких отговорок. Обещай мне, Огюст, что женишься на ней.
— Я позову доктора, — забеспокоилась Роза, встревоженная его тяжелым дыханием.
— Не надо. Обещай мне, Огюст, обещай.
— Ну… — пробормотал Огюст.
— Я не отстану, пока ты не дашь мне слово. Обещай!
— Я сказал, что буду заботиться о ней.
— Ты забудешь об этом, если не дашь слово.
— Ты ничего не понимаешь.
— Обещай, Огюст, — настаивал Папа. — Обещай!
— Когда-нибудь, — со вздохом сказал Огюст. — Когда-нибудь…
Слепые глаза Папы подозрительно уставились на Огюста, и тогда Огюст сказал:
— Я обещаю, когда-нибудь.
И Папа медленно улыбнулся.
— Господи, ну и упрямец, это у тебя в крови. — Он еще минуту гордо восседал на кровати, а затем повалился на подушки.
Сильные руки Огюста поддержали его, Роза вскрикнула, перекрестилась и побежала за священником, но к приходу священника Папа был уже мертв.
Похоронив Папу на семейном кладбище — Огюст приобрел участок земли на кладбище, чтобы хватило места для него, Розы и маленького Огюста, — Огюст повел Розу посмотреть дом на улице Августинцев.
После смерти Папы Огюст ни словом не упоминал о женитьбе, но Роза была благодарна, что он не забыл ее и сына, когда покупал участок на кладбище. Она восприняла это как знак внимания, но, когда стала благодарить и сказала, что теперь она спокойна, он рассердился и переменил тему разговора.
Огюст и не думал, что будет так тяжело переживать утрату Папы. Он вспоминал, как Папа бранил его за пристрастие к рисованию, за неаккуратность, рассеянность. И, вспоминая, улыбался, хотя сердце по-прежнему разрывалось от горя. Папа на все случаи жизни имел собственное мнение, рассуждал Огюст. Что-что, а эту черту и он от него унаследовал.
Когда они повернули с набережной Августинцев на улицу того же названия — узкую, короткую, между Новым мостом и мостом Сен-Мишель, — Огюст указал Розе на большой старый дом неподалеку от Сены в благородном старом стиле, выделявшийся среди других.
— Тебе нравится? — спросил он.
— Целый дом? — с неверием в голосе спросила Роза. — Ты хочешь снять его целиком?
— Я купил его. — Солнце играло на черной муаровой повязке, которую он носил в знак траура. — Прекрасный дом, не правда ли?