Роза знала, что лучше не спорить. Целый особняк в том стиле, который ей нравился, но его будет трудно отапливать и прибирать. Она вяло кивнула.
— При нем сад с клумбами и деревьями, есть где вздохнуть. Тебе будет казаться, что ты снова в своей любимой Лотарингии.
— По карману ли нам это, дорогой? Ты ведь не получал больше за «Врата»? И за бюсты Гюго?
— За «Врата» заплатят. Вот все подготовлю, придет инспектор, оценит. И я теперь всегда могу получать заказы. Вошел в моду. За последние месяцы у меня было много предложений. Но я и думать ни о чем не мог, все эти утраты… — Он смолк, не желая поддаваться печали, которая временами овладевала им. — Но скоро я надеюсь приняться за работу, вот только устрою тебя и маленького Огюста.
— Маленького Огюста? — Лицо ее осветилось.
— Да. Тебе нравится наш новый дом?
— Если тебе нравится, мне тоже, дорогой.
Он был разочарован и сказал:
— Я купил его для тебя.
— Не спрашивая меня?
— Хотел сделать тебе сюрприз.
— И верно, сюрприз. — Она осторожно спросила: — Мы будем занимать весь дом?
— Как захотим, — сказал он с гордостью. — Мы не собираемся жить, как Людовик XIV, но теперь дела пойдут в гору.
— А как с мальчиком? Он бросил школу, все время гоняет на улице. Хоть Папу иногда слушался, а теперь не знаю, что с ним и делать.
Лицо Огюста стало торжественным, что бывало с ним редко.
— Я беру мальчика к себе в мастерскую, — объявил он.
Такого сюрприза она не ожидала.
— Уборщиком? — скептически спросила она.
— Нет, — решительно сказал Огюст. — Не буду стараться сделать из него художника, но он может работать натурщиком: проявил некоторые способности, может вести счета, покупать материал…
— Ведать твоими делами? — с радостью спросила она.
— Возможно. Если справится.
— О Огюст! — Роза в порыве признательности обвила его руками впервые за долгое время, и, хотя дело было на улице, он не отстранился. — А я буду экономно вести хозяйство. — Она замолчала, сомневаясь, имеет ли право быть такой счастливой — ведь Папа умер так недавно.
Огюст, видя слезы на ее глазах, сказал:
— Папа был бы доволен. Он любил мальчика.
В порыве радости, глядя на большой старый дом, Роза сказала:
— Вот о чем я всегда мечтала, о настоящем доме, как ты — о настоящей мастерской. Дорогой, ты не должен бросать работу. Я знаю, тебя сильно огорчили все эти утраты — Гамбетты, Мане, Папы.
— И мадемуазель Друэ. Я к ней тоже привязался. И очень сильно.
— И я тоже. — Роза стала серьезной. — Она была такой преданной. Но не печалься, Огюст. — И с непосредственностью, заставившей его улыбнуться, продолжала: — Все смертны, а искусство вечно. Истинное искусство. Такое, как твое.
— Возможно.
— Конечно, оно живет. Ты станешь самым знаменитым скульптором в Париже.
Огюст промолчал. Роза желает ему только добра, но бесполезно обсуждать с ней творческие планы. Хозяйство — вот ее стихия. Он провел Розу в гостиную нового дома и показал, где повесить портрет Папы, написанный им.
Часть пятая
Страсть
Глава 28
В то утро Огюст ожидал инспектора из Школы изящных искусств и очень волновался. Прошел год после смерти Папы, и весь год он не разгибаясь работал над «Вратами ада», но до завершения было все так же далеко. Кое-что, правда, было сделано. Решена была окончательная композиция, и подготовлено множество фигур.
Он стоял в дверях просторной мастерской на Университетской — отсюда было удобнее всего обозревать «Врата». Они возвышались пред ним: законченные фигуры Уголино, Паоло и Франчески, Блудного сына и множество других — мятущиеся, сплетенные в муках тела любовников; глядя на них, он думал, что бы ни сказал инспектор, год не прошел зря. В этих обнаженных фигурах он достиг новой выразительности. Обнаженные тела, которые теперь ласкали его глаз художника, — существа потустороннего мира, их терзали жестокие демонические страсти, плоть пожирала плоть.
И вдруг его радость померкла. Вернулись тяжелые предчувствия. Инспектор будет придираться — это ясно. Большая школа была его извечным врагом, и хоть жизнь и ушла вперед, Школа оставалась оплотом классицизма, рядящего наготу в тогу отвлеченной, оторванной от жизни утонченности, а его «Врата» — настоящая оргия чувственности. Он посмотрел на тимпан над «Вратами». Фигура, которую он создал по мотивам Данте и назвал «Поэт», не получилась. В позе сидящего — локтем он опирался о колено, рукой подпер подбородок — не чувствуется напряженности мысли. Человек погружен в задумчивость, но ему чего-то не хватает. И менять что-либо до прихода инспектора уже поздно.