Инспектор из Школы изящных искусств, мосье Габриэль Пантен, представился и ждал, что скажет скульптор.
Стройный, темноволосый мужчина, инспектор оказался гораздо моложе, чем ожидал Огюст; ничто не ускользало от внимательного взгляда его карих глаз. Скульптор подвел его к «Вратам».
Наступила длительная пауза: инспектор столь пристально рассматривал «Врата», что Огюст забеспокоился.
— Они еще не закончены, не так ли? — спросил инспектор.
— Нет. Это рабочая модель. — При мысли, что он опять во власти Школы изящных искусств, Огюсту стало не по себе.
— Сколько еще потребуется времени, как вы полагаете?
— Год. Два. Может быть, три.
— Вы говорили то же самое три года назад.
Как объяснишь инспектору, что тогда он и сам в это верил, а вот до сих пор блуждает в темноте, мучается в собственном аду.
— Несколько лет ничего не значат. Музей декоративных искусств ведь не закончен.
— Школа изящных искусств считает, что нужно назначить окончательный срок, раз и навсегда.
— Но я не получал больше денег. Вы тоже не выполняете свои обязательства.
— Вот как? — На лице инспектора появились удивление и даже легкое смущение. — За последние годы у нас было столько смен кабинетов, видимо, отсюда и недосмотр.
— Из-за этой работы я влез в долги.
— Печально, но это не должно вас беспокоить.
Огюст чуть не вспылил, хотелось послать инспектора и всех чиновников ко всем чертям, сказать, что он не пропадет и без них. Но мысль об отказе от работы над «Вратами» была невыносима, а тут без официального одобрения не обойдешься. Во что он только впутался! Надо уметь хитрить, а он слишком прямолинеен. Огюст стоял в угрюмом молчании. Габриэль Пантен осмотрел мастерскую, где кипела работа.
— Вы работаете здесь и над другими вещами?
— Да, — отрезал Огюст. — Но «Врата» — главное.
— Если вы получите следующую сумму, скажем, через месяц, сколько понадобится времени, чтобы закончить?
— Три года. Не больше. Если мне заплатят сполна. Я обещаю.
Инспектор смягчился, улыбнулся и сказал:
— Фигуры прекрасны. Они выгодно отличаются от холодных обнаженных классических скульптур. Ваши «Врата» передают подлинную атмосферу ада. В них таится нечто мрачное, они вызывают ужас, ваш замысел грандиозен. Мне не нравится сидящий наверху поэт, но Уголино с ввалившимися глазами несомненно хорош — в нем есть что-то влекущее и одновременно пугающее.
Огюст проговорил, запинаясь от изумления:
— Но мне казалось, Школа, ее взгляды…
— Меня направил к вам Антонен Пруст.
— Вот как!
— Идя к вам, я боялся увидеть огромную фреску, населенную беспорочными Венерами и Аполлонами, угодившими в ад по недоразумению. А вместо этого, как правильно сказал Буше, ваши ню действительно голые. Это не какие-то сонные, безгрешные, академически правильные фигуры, а свободные, в непринужденных позах, чувственные тела. Ничего удивительного, что провинциалы шокированы. Ваш «ад» — это вихрь мучительной, корчащейся от боли похоти. Он будет поражать, но и приковывать к себе внимание.
— А как насчет оплаты? — пробормотал Огюст.
— Это настоящее произведение искусства. Я внесу предложение о немедленной выплате вам дополнительной суммы.
Инспектор Габриэль Пантен сдержал свое слово. Вскоре Огюст получил очередную сумму — три тысячи франков, а когда вслед за ней последовала третья выплата, в четыре тысячи, он уже твердо знал, что будут и еще, хотя к тому времени получил в общей сложности больше, чем было условлено. И он молил про себя: «Господи, дай мне силы оправдать это доверие». Его озадачило такое великодушие, но Буше разъяснил: по Парижу ходят слухи, будто роялисты-клерикалы сговариваются уничтожить «Врата ада», и слухи о заговоре всколыхнули общественное мнение и увеличили число сторонников «Врат».
— Неизвестно, откуда эти слухи, — сказал Буше, но в глазах его зажглись лукавые огоньки, когда он заговорил о том, что у «Врат» теперь куда больше защитников, которые желают их завершения. — Теперь можете не спешить. Я уверен, что вы получите еще деньги и сможете работать над «Вратами» с присущим вам усердием. Хоть всю жизнь, если хочется. Можете хоть четыре раза все переделывать.
Огюст сердито ответил:
— Господи! Думаете, я развлекаюсь? — Широким взмахом руки он указал на «Врата» и груды фигур, заполонивших мастерскую. — Думаете, мне нравится работать до изнеможения?
— Вы действительно совсем угнетены, — заметил Буше.
— Прибавьте — самим собой, дорогой друг. Худший вид угнетения.