— Вы слишком перегружены. Может, снимете часть груза?
— Что вы хотите сказать?
— У меня есть студентка, которая хочет у вас учиться. Молодая женщина, Камилла Клодель, талантливая, честолюбивая, усердная и…
— Я не хочу учениц. Хватит с меня забот с натурщицами. А теперь еще маленький Огюст и другие из учеников, помоложе, пялят на них глаза.
— Не позволяйте им расхаживать по мастерской в голом виде.
— А как тогда добьешься естественности? — Огюст был огорчен. — Нет, Буше, я знаю, вы желаете мне добра, но женщину в ученицы мне не надо.
— Она очень талантлива.
— Почему же она не хочет учиться у вас?
— Говорит, что хочет работать только с Огюстом Роденом, ни с кем другим.
Огюст проворчал:
— Нет времени. У меня и так много учеников.
— Она может и позировать. Девушка очень привлекательная. По-моему, вас заинтересует ее фигура и голова.
— Посмотрим, — нетерпеливо сказал Огюст, не зная, как отделаться от Буше. — Как, вы говорите, ее зовут?
— Камилла Клодель. Она училась у меня, но, увидев ваши работы, считает мои просто безделушками.
— Мне нужен секретарь. Пусть придет завтра. На пять минут. Она образованна?
— Пожалуй, даже слишком для женщины, да еще молодой.
— Хороший секретарь мне необходим.
— Может быть, в этом она вам тоже поможет, в отплату за учение.
— Я не беру на себя никаких обязательств, — резко сказал Огюст, — у меня и так много учеников. — И вдруг его осенило — понял, что не удовлетворяло его во «Вратах». — Времени у меня в обрез. Пусть зайдет завтра на пять минут. Запомните. Это все. — Он повернулся к фигуре поэта на тимпане. Фигура была слишком хрупкой. А для тимпана «Врат» нужны мощные, трагические фигуры, которые станут ключом для всей композиции. — Где маленький Огюст? — крикнул он. Но никто не знал. Ему бы сейчас Пеппино и Сантони. Хорошие модели — вот что ему нужнее всего. Он так ушел в свои думы, что забыл проститься с Буше.
Огюст очень удивился, когда назавтра Буше привел Камиллу Клодель. Он совсем забыл о ней, работая над фигурой поэта. Маленький Огюст позировал, но фигура сына была юношески слабой, недоразвитой. Да еще, как на грех, сын опоздал на сеанс и никак не мог сосредоточиться, заглядываясь на новеньких натурщиц. Огюст не любил, когда его прерывали, беспокойства сегодня и так уже больше чем достаточно, но внешность Камиллы поразила его.
Она красива, подумал он, ощутив внезапное волнение. После Мадлен у него было несколько возлюбленных, и все они были привлекательны, но меркли рядом с этой молодой женщиной. Сколько в ней изящества, элегантности. Какая великолепная осанка и голова. В чертах лица столько гармонии. Глаза светлые, серо-голубые, как на изумительных портретах Боттичелли. Его вдруг охватил страх. Последние месяцы он трудился, как отшельник в пещере, лишь время от времени забываясь с Розой — другие были как лекарство, раз в неделю, чтобы стимулировать кровообращение и восстановить энергию, — а появление этой молодой женщины напоминало ему, что он еще мужчина, полный страстей и желаний.
Когда Буше представил ее, он лишь коротко кивнул и сказал:
— Доброе утро.
— У Родена плохие манеры, Камилла, но он действительно очень занят, — сказал Буше.
Она ответила ясным, решительным голосом:
— Мне нет дела до его поведения. Я хочу у него учиться.
Маленький Огюст смотрел на нее завороженным взглядом; Огюст раздраженно приказал сыну проверить количество мрамора, сложенного во дворе.
— Мадемуазель, откуда вы знаете, что вам нужно учиться? — спросил Огюст.
— Нелепый вопрос, — сказала она. — Разве мосье Буше привел бы меня, если бы считал это пустой тратой времени? Он ведь тоже занятой человек, мосье.
Буше согласно кивнул, и Огюст сказал:
— Возможно, но учеников у меня достаточно. Вы можете работать секретарем?
— Но это же глупо! — воскликнула она.
— Глупо? — Огюст смутился.
— В своей мастерской вы лепите прекрасных, свободных женщин, а когда женщина хочет быть самостоятельной в жизни, вы против, мосье Роден. Я скульптор, а не секретарь. Разве мосье Буше не говорил вам?
— Мне нужен секретарь.
Они молча созерцали друг друга. Она слишком красива, чтобы быть скульптором, решил он, и слишком благородна для натурщицы или даже секретаря.
Перед ней стоял коренастый, энергичный мужчина средних лет в длинной белой рабочей блузе скульптора, напоминавший ей средневекового резчика по камню, изображение которого она видела на одном из больших соборов. Широкие мускулистые плечи, сильные рабочие руки, большие, мощные кисти и гибкие, искусные пальцы с квадратными ногтями. Он смотрел на нее строгим взглядом, а руки его, хотя она и оторвала его от работы, все поглаживали глину. Они ласкали незаконченную фигуру, словно тело любимой. Камилла вспомнила руки микеланджеловского «Моисея» и «Давида» — властные, наделенные титанической силой. А когда руки Огюста непроизвольно сжались в кулаки, словно он готовился к бою, она представила себе его работающим оголенным по пояс — Вулкан, раздувающий кузнечный горн. Нет, пожалуй, своей густой рыжей бородой он, скорее, напоминает Мефистофеля. Он сжигал ее своим презрительным взглядом, словно решил испепелить.