— Простудишься. Накинь-ка халат, — сказал он. — На, возьми мой. — И протянул ей халат.
— Что-нибудь не так, дорогой? — Роза не взяла халат.
— Сейчас не время говорить об этом.
— Разве я такая уродливая?
— Роза, это неприлично.
— Что я люблю тебя?
— Ты ведь не уличная девка.
— А кто я? Твоя экономка? Служанка? Прислуга?
Он пожал плечами; он чувствовал к ней полное равнодушно и не знал, что сказать. Ему не хотелось ее видеть. Он отвернулся, словно стараясь избавиться от наваждения, и проворчал:
— Сегодня у меня был ужасный день, пришлось самому делать всю работу за твоего сына. Когда он мне понадобился, его нигде нельзя было найти. Я страшно устал.
Она стояла ошеломленная, а он потушил ночник и отодвинулся к самому краю широкой двуспальной кровати, подальше, чтобы наказать ее.
С этих пор все переменилось. Роза следила за Огюстом, словно охотник из засады, наблюдала, оценивала, толковала по-своему каждый его шаг, каждое движение и слово. Она почти не видела его, так как он был занят, и это еще больше усиливало ее уверенность в том, что он виноват, но в чем, она еще не могла понять. Не в силах больше сносить эту неопределенность, она отправилась в главную мастерскую.
Роза сделала вид, что пришла случайно, и то, что она там увидела, показалось ей сплошной неразберихой. Никто не обратил на нее внимания, так все были заняты. Она давно не заходила и была поражена, как за это время увеличился объем работ. Куда ни посмотришь — ученики, натурщицы, скульптуры в работе: слепки кистей рук, ног, торсов, голов, фрагменты; статуэтки, маски, целые фигуры, группы, больше в глине и гипсе, а некоторые в терракоте и несколько бронз и мраморов. Но Роза увидела, что «Врата» по-прежнему в центре внимания; огромной глыбой они возвышались над всем, и фигур столько, что и не счесть. Среди натурщиц было много очень привлекательных, и она не знала, на ком остановить взгляд. И тут увидела Огюста: он стоял у подножия «Врат» с двумя помощниками — молодым человеком и молодой женщиной; по его указанию они влезли по лестнице на леса и вносили поправки в фигуру поэта на тимпане «Врат», а он наблюдал.
Роза, затаив обиду — Огюст больше не советовался с ней в отношении работы, — направилась прямо к нему. Опешив, Огюст с минуту смотрел на нее, а потом рассердился.
— Господи, Роза! Пришла шпионить за мной! — Он проводил ее до дверей и приказал больше сюда не показываться. А когда она напомнила, как, бывало, помогала ему в работе — ведь никто так не умел менять влажные тряпки, — он оборвал ее:
— Я в этом больше не нуждаюсь. Если явишься еще хоть раз, я стану запирать двери.
Он унизил ее, но спорить перед посторонними было бы еще унизительней. Оставалось только уйти.
Спустя несколько дней, оказавшись одна с маленьким Огюстом — сын теперь редко бывал дома, говоря, что дома скучно, — она спросила:
— Твой отец интересуется какой-нибудь… другой женщиной? — Тяжело было задавать сыну такой вопрос, но ей нужно знать правду. Неведение — самое ужасное.
Маленький Огюст решил быть деликатным. Он пожал плечами.
— Теперь я точно знаю, что он кем-то увлечен, — сказала Роза с отчаянием, уверившись в своих подозрениях.
— Нет-нет, мама, он стал ценителем красивых женщин, ведь он теперь лепит одни обнаженные модели, но в этой мастерской он только работает.
— В этой? А есть ведь еще только одна. Разве не так, дорогой?
Маленький Огюст молчал. Сложное положение, подумал он. Не хочется причинять матери боль, но отцу так и нужно — всеми командует, настоящий тиран. Он сказал, делая вид, что уступает ей:
— Мэтр не бывает на Университетской по средам и субботам.
Она повторила, не веря своим ушам:
— Ты хочешь сказать — каждую среду и каждую субботу?
— Каждую. И я заметил, — заявил он уже с гордостью, — что одна из учениц тоже каждый раз отсутствует по этим дням. Некая Камилла Клодель. Очень хорошенькая.
— О! — Лицо ее посерело. — И ты знаешь, куда он уходит?
— Только не в мастерскую на бульваре Вожирар. Но ходят слухи, что у него есть еще несколько мастерских, о которых никто не знает.
— Но это же расточительство!
— Мама, пожалуйста, успокойся. — В конце концов, одной женщиной меньше, одной больше время от времени, велика важность! Ведь это единственная привилегия художника.