— Их должно быть шесть, — сказал Огюст. — Шестеро граждан сдались в качестве заложников.
— Но муниципалитет Кале просил только одного, — настаивал Буше, — Эсташа де Сен-Пьера, вожака и самого знаменитого из всех. Я знаю, что власти Кале недовольны вашим решением лепить шесть фигур. Жители города считают вас ненормальным и называют «сумасшедшим Роденом».
Огюст упрямо повторил:
— Фруассар, величайший историк этого времени, говорит, что героизм проявили шестеро, а не один.
— Но шесть фигур — ведь это так дорого, Огюст, — сказала Камилла.
Огюст процитировал Фруассара: «Шестеро граждан босиком, с обнаженными головами, с веревками на шее и ключами от города и замком в руках, дрожа от страха, холода, терзаемые душевными муками, попрощались со своими родными, уверенные, что никогда их больше не увидят».
— О! — воскликнул Буше. — Я согласен, что это трогательно. Но неразумно.
Огюст задумчиво проговорил:
— Как я могу пойти на компромисс? Шестеро граждан этого не сделали.
— Но Кале предлагает за шесть фигур те же деньги, что и за одного, — напомнила Камилла.
— Знаю, — мрачно сказал Огюст. — Назначенная муниципалитетом плата за весь проект вряд ли покроет расходы на одну фигуру.
— И еще расходы на материал, литье, архитектора, поездки в Кале, — продолжала Камилла. — Даже на одной фигуре ты ничего не заработаешь. А шесть, Огюст, влетят тебе в несколько тысяч.
— Кале торгуется уже несколько лет, — сказал Буше.
— Вы правы в одном, Буше. Эти бесконечные переговоры сведут меня с ума. Они спорят обо всем — о сроке, о размерах фигур, о том, где установить памятник, об окончательной цене. Сейчас они говорят — да, через минуту — нет. Словно на качелях, с которых вот-вот сорвешься.
— Но ты с каждым днем все упорнее работаешь над этим заказом, — сказала Камилла. — Скажи почему, Огюст?
Огюст, казалось, пропустил это мимо ушей.
— Единственное, чего у меня в избытке, так это обещаний, бесконечных обещаний, — пробормотал он. — Не удивительно, что работа идет так медленно. Какая сложная группа! Групповая скульптура всегда самая сложная.
— Но почему же тогда ты уперся на своем? — Настаивала Камилла.
— Скульптор тут может дать волю фантазии. Он может создать ни с чем не сравнимый памятник.
— С «Вратами», во всяком случае, если вы их когда-нибудь закончите, дело обстоит более определенно, — сказал Буше.
— И у нас столько мучений с моделями, — сказала Камилла. — Все ему плохи.
— Даже сын? — спросил Буше.
— Маленький Огюст? Я могу использовать его, лишь когда он приезжает в отпуск из армии, но он позирует только за деньги.
— Он подходит для одного из граждан, — сказала Камилла.
— Может быть, и придется взять его, ничего лучшего я не могу найти. Но только хвалить его не за что. — Огюст все еще не простил сыну его доноса. Парень считал при этом, что совершил благородный поступок, — вот что самое оскорбительное.
— А Пеппино? — спросил Буше. — Я слышал, он вернулся.
Впервые за весь вечер Огюст улыбнулся.
— Да, но без Лизы. Я спросил, что случилось, он выглядел таким постаревшим и усталым. «Нет, отцовские обязанности мне не по силам, маэстро, — сказал он. — Баста, быть отцом — слишком трудная работа». Вид несчастный, что было делать?
— И прожился, верно, до последнего, — сказал Буше. — Он все еще хорошая модель?
— Только когда заинтересован. Но для «Граждан» не годится. Слишком благороден. Вот для Христа подходит. А «Граждане» были простые люди. — Огюста вдруг осенило. — Вельможа! Буше, стойте спокойно, сделайте печальное, удрученное лицо.
Буше сказал:
— Я печален и удручен, когда вижу, как вы растрачиваете свою энергию.
— Примите более удрученный вид. — Огюст поднял свечу, чтобы лучше рассмотреть Буше, попросил Камиллу зажечь еще несколько свечей. Он внимательно изучал Буше, а потом сказал: — Нет, вы слишком возбуждены. — Однако, загоревшись, снова принялся за работу.
Он ожидал, что Камилла присоединится к нему. Но она нерешительно произнесла:
— Огюст, я устала. — Не осмеливаясь сказать: «Я измучена».
Огюст промолчал, но его мрачный вид вызвал у нее угрызения совести. Она поспешно схватила свечу и спросила, злясь на него за собственную уступчивость:
— Что я должна делать?
«Камилла обрела бога и еще пожалеет об этом, — печально подумал Буше. — Огюст может быть необыкновенно упрямым». Видя ее замешательство — Огюст был с ней так груб и невнимателен, — Буше почувствовал к ней жалость и поспешил спросить: