— Но взгляните на Уголино, — сказал Золя. — Само олицетворение голода и отчаяния. Он прямо сошел со страниц Данте.
— Данте — это литература. Ошибочно переносить литературное произведение в скульптуру, — сказал Огюст.
— Вы реалист, — сказал Золя. — Может быть, похожий на меня, но больше на Флобера. Я вижу это по вашим «Гражданам Кале», «Адаму», реалистичной «Еве».
Другие называют его натуралистом, подобно Золя, подумал Огюст, а некоторые даже романтиком, подобно Гюго, но он ни то, ни другое, он, Огюст Роден, — наблюдатель, труженик, скульптор.
— Зачем сравнивать — разве это так уж важно? Скульптуру можно найти повсюду, только умей смотреть на мир.
— Какое из своих произведений вы больше всего любите? — спросил Гонкур.
Чувствуя, что от него ждут пищи для сплетен, Огюст ответил:
— Я люблю все свои детища одинаково.
— Даже уродливые?
— Даже уродливые.
Наступило неловкое молчание, и тут Золя с благожелательностью сказал:
— Академия ненавидит и боится Родена и его скульптуры так же, как ненавидит и боится нас. И мы должны защищать его произведения, как я защищал Моне.
Снова наступила пауза, Золя отошел поговорить с Моне и президентом Карно; Гонкур и Доде последовали за ним. Не как его верные друзья — в этом Огюст теперь уверился еще больше, — а чтобы не уступить пальмы первенства.
Увидев, что его бывший друг Золя отошел, на Огюста налетел Сезанн. Растрепанный и неопрятный, словно пешком отмеривший весь путь от своего дома в Эксе. В каком-то взволнованном порыве он объявил:
— На ваших произведениях по крайней мере нет налета буржуазности.
К ним подошел Ренуар, один из немногих, в чьем присутствии Сезанн не испытывал робости. После минутного молчания Ренуар усмехнулся и сказал:
— Итак, дорогой друг, вы причислены к сонму великих мира сего. Я надеюсь, это вас не испортит.
— Никогда! — объявил Сезанн. — Он будет продолжать работать. Вот увидите.
— Постараюсь, Поль, — ответил Огюст; неплохо бы сейчас, подумал он, искупать Сезанна в ванне, куда бы стал привлекательней. Старомодный черный сюртук художника и брюки были покрыты пятнами и заляпаны грязью.
Они втроем наблюдали, как президент в сопровождении Золя, Гонкура и Доде продвигался через толпу, и вдруг Огюст вздрогнул. В дверях стоял Лекок. Совсем один, худой, сильно состарившийся, он тяжело опирался на толстую трость, хотя и старался держаться прямо.
Слезы навернулись на глаза Огюста. Ему так хотелось обнять Лекока, прижать к груди, расцеловать в обе щеки. Он извинился перед друзьями и успокоился, когда Сезанн, который даже невинное «до свиданья» мог счесть за объявление войны, на сей раз все понял и не обиделся.
Огюст взял Лекока под руку, но Лекок уклонился. Он резко сказал:
— Я могу ходить сам.
— Но почему вы пришли один, мэтр?
— Буше предложил проводить меня, и Каррьер тоже! Чудаки! Если бы мне нужна была помощь, я бы не пришел. Но, как видите, я здесь.
— Меня это очень радует.
— Где ваши скульптуры? Я пришел посмотреть на ваши скульптуры, а не на кучу бездельников из предместья Сен-Жермен.
Огюст показал Лекоку все, он водил его медленно, неторопливо, не обращая ни на кого внимания. Он понимал, что старому учителю это стоит громадного напряжения воли и сил, но Лекок отказывался присесть. Лекок вспомнил «Идущего человека» и обрадовался, увидев, что Роден ничуть не изменил статую, одобрительно пробормотал что-то по поводу «Адама», но добавил, что предпочитает «Еву», а по поводу «Граждан» сказал:
— Пропорции хороши. Вы должны окончить их, что бы ни решили в Кале.
Дольше всего он задержался у памятника Гюго.
— Вы сделали старика нагим. Отлично, — сказал Лекок. — Таким он и был в жизни. Вас не одобряют?
Огюст нахмурился.
— Нет.
— Вот и прекрасно. Вы на правильном пути.
— Хотите присесть, мэтр?
— Нет, Роден, нет! Скоро мне уж и не придется вставать.
— Не надо шутить.
— Бог мой, я и не собираюсь. Мне уже восемьдесят семь. Вы знаете, что я родился в один год с Гюго?
Огюст удивился.
— Вы думали, что я уже умер.
— Что вы заняты.
— В моем-то возрасте? — Лекок засмеялся. — Но я пережил старика. Гюго вечно хвастался своим кровообращением, своей живучестью, а я вот все еще жив.
— И проживете еще много лет.
— Вы никогда не умели как следует лгать, Роден. Как проходит выставка?