— В списке гостей самые выдающиеся люди, но зависти и кривотолков хоть отбавляй. Каждый мнит себя критиком и считает своим долгом обнаружить изъян.
— Естественно. На вернисаже каждый гость должен доказать, что он принадлежит к избранным, а именно к критикам, и высказаться более решительно, чем простые смертные, показать, что, хотя он и ценит искусство, художника он презирает.
— Я не уверен, что еще буду выставляться.
— Если бы я продолжал выставляться, меня бы уже не было в живых.
— Вы дразните меня, мэтр.
— Нет, серьезно. Не прекрати я выставляться в пятьдесят, я бы так долго не прожил.
— Мне сорок восемь.
— Но у вас больше таланта. И помните: когда критика становится особенно ревнивой и злой, то из всех наших грехов самый непростительный в глазах современников — выдающийся талант.
— Спасибо.
— Кроме того, на этот раз уж никак не провал, — удовлетворенно заметил Лекок.
— Возможно.
— Я в этом уверен. Вас страшно недооценивали, а я знал, что вы с Моне еще тряхнете Салон и Институт изящных искусств, чего не удалось мне. Вот увидите — кончится тем, что вас будут приглашать на охоту к президенту в Рамбуйе, на обеды и приемы в Елисейском дворце, на бега в Лонгшан — повсюду.
Огюст слушал недоверчиво, но он был слишком рад приходу Лекока, чтобы затевать спор.
«Роден, — подумал Лекок, — воспитал в себе качества, которые достойны похвалы». И тут старик почувствовал, что сильно устал.
Огюст проводил его до дверей и подождал, пока подъехал экипаж; он и не заметил, что президент тоже покидает выставку и Пруст хочет, чтобы Огюст с ним попрощался. Пообещав Лекоку посетить его сразу после закрытия выставки, он стоял у дверей и задумчиво смотрел ему вслед, когда подошел Пруст и упрекнул за невнимание к высокому гостю.
— Невнимание? — Огюст возмутился. — Он первый был невежлив со мной.
— Все это не важно, — перебил его Моне, — ведь Карно, что бы вы ни говорили, Пруст, не собирается ничего у нас покупать. Пойдемте, друзья решили отметить открытие выставки.
«Друзьями» оказались спокойный Ренуар, робкий Сезанн и высокомерный Дега, который намеренно не обращал внимания на Каррьера, — тот молча сидел рядом с Буше и Прустом, видимо, приглашенным уже напоследок.
— Одни художники, — сказал Моне Огюсту. — Кроме Пруста.
— Спасибо, — ехидно произнес Пруст, но не ушел, как, видимо, надеялся Моне.
Когда Огюст пробормотал, что выставка не удалась, пожалуй, даже провалилась — очень немногие из гостей по-настоящему осмотрели ее, — Пруст воскликнул:
— Провалилась? Да ведь выставка привлекла самых именитых людей, чего не было уже многие годы! Вы перещеголяли Салон, о вас с Моне говорит весь Париж. Эта выставка — событие. Манеры мне ваши не нравятся, Роден, но у меня для вас радостная новость.
— Какая? — Огюст приготовился к очередной неприятности.
— Вас собираются наградить орденом Почетного легиона.
Пораженный, Огюст мог только произнести:
— Как и Мане.
— Да. Но мы хотим заручиться вашим согласием. Будет неудобно, если вы откажетесь после того, как мы приложили столько усилий. Вы тоже будете представлены, Моне, — сказал Пруст.
— Я отказываюсь, — сказал Моне, — как заметил Мане: уже слишком поздно.
— И все же Мане принял награду, — сказал Пруст.
— Мане умирал. Нет, я откажусь, если мне предложат, — ответил Моне.
Сезанн поспешно проговорил:
— Я бы на вашем месте принял орден, мосье Роден.
Огюст был удивлен, что Сезанн так мечтает получить эту официальную награду; художник считался затворником.
— Это официальное признание — награда за всю ту борьбу, которую вам пришлось вести, — сказал Сезанн. — А как быть с Ренуаром, Пруст? Его кандидатуру тоже надо выдвинуть.
— Он будет выдвинут. Но это придется сделать департаменту коммерции, чтобы избежать придирок Института. Если, конечно, Ренуар согласится.
— Я согласен, — улыбнулся Ренуар. — Я не так горд, как Моне.
— А вы, Роден? — спросил Пруст. — Мы собираемся после закрытия выставки показать ваши произведения и Моне на Всемирной, как лучшие образцы современного французского искусства.
— Итак, я теперь французский скульптор? И не считаюсь непристойным?
— Вы первый скульптор Парижа.
— Конечно, — сказал Дега. — Теперь это признано официально. — Он гневно посмотрел на Пруста. — Я бы не принял красной ленты даже из рук самого папы римского. Что ни говорите, Пруст, а от этого пахнет Салоном. Страсть к официальному признанию — болезнь, которая погубит всех нас, если мы ею заразимся.