И прежде чем Пруст успел ответить, Огюст указал на гипсовую модель:
— Взгляните на его торс — гладкий и крепкий, как скала, — это воплощение человеческой силы. Гюго остался бы доволен.
— Не отрицаю, фигура великолепна. Но они хотели бы видеть Гюго более похожим.
— Изображение — это не область скульптуры, а область литературы.
— Дорогой мэтр, вы же сами говорили, что памятник Гюго должен быть предназначен для широкого обозрения.
— Итак, вы отдали меня в руки моих врагов, позволив Школе изящных искусств соорудить копии моей гипсовой фигуры Гюго из картона и папье-маше. Моне был прав, отказавшись от ордена Почетного легиона. Вы дали его мне, чтобы связать по рукам и сделать покладистым.
— Я ваш друг, но Институт все еще возглавляет официальное французское искусство, и мы в министерстве должны быть осторожны.
— Почему мне дали орден? По ошибке, наверное.
— Так и говорят в Институте и Школе изящных искусств. А в Академии утверждают, что ваш памятник Гюго — позор. Мы должны это опровергнуть.
— Опровергнуть? Чепуха. Лекок так и назвал «Гюго» — голым и сказал, что я на правильном пути.
— Лекок был прекрасным учителем, но в официальных кругах к его мнению не прислушиваются.
— Лекок был прав. А этих студентов-скульпторов надо посылать в школы, где учат набивать чучела, там они постигнут иконографию, которой вы поклоняетесь.
— Я не поклоняюсь. Дело в том, что сейчас идет борьба за то, чтобы дать вам возможность оправдаться.
— Оправдаться? — Это оскорбило Огюста.
— В министерстве очень обижены на вас за «Врата ада». Поговаривают о том, чтобы потребовать с вас деньги, если вы их вскоре не закончите.
— Я уже потратил на «Врата» больше, чем получил.
— Они хотят получить «Врата».
— Разве Музей декоративных искусств уже начали строить? Ну хоть заложили фундамент?
— Министерство заявляет, что дело в принципе, надо выполнять условия договора. Но у меня предложение, которое, как мне кажется, может всех примирить. Оденьте Гюго, поставьте во весь рост, и тогда его примут. Так мне сказали. А если министерству понравится ваш «Гюго», то и с «Вратами» образуется.
— Я прикрою ему бедра. Как Христу. Но не больше.
— Этого недостаточно. Мэтр, как с вами трудно!
— Трудно? А как быть с этим? — Он указал на памятник, к которому не мог притронуться. — Что мне с ним прикажете делать? Господи! Мало я натерпелся с живым Гюго!
— Если вы его задрапируете, памятник будет установлен в Люксембургском саду. Считают, что там он больше подойдет.
— Я не согласен.
— Подумайте. Не спешите.
— Нет. — Гюго не шел на компромиссы, и он на них не пойдет.
— Прошу вас. Идут разговоры о Далу.
— Закажут памятник вместо моего? — Огюста это задело.
— Весьма возможно. Далу знаком с важными официальными лицами, у него есть друзья в Школе — он там учился, как вам известно. Обдумайте все. Я уверен, вы сумеете найти новое решение, подходящее для Пантеона. Я могу уговорить министерство подождать, но не слишком долго. Хватит неприятностей с «Вратами».
«Врата»! Да разве расскажешь кому, что сколько фигур он ни лепит, их требуется все больше и больше? «Ад» занимал немало места, когда он только начинал работу, а теперь, с годами, приобрел чудовищные размеры, и он должен, насколько позволит талант, передать все его многообразие. Но чтобы быть скульптором, выполняющим официальные заказы, нужно стать проституткой, рабом, горько думал Огюст, или буржуа, имеющим родственников в бюрократическом мире. Не надо было соглашаться на государственные заказы. Оставаться бы в безвестности, работать в одиночестве, покое, лепить так, как следует лепить и как он должен лепить, чтобы никто не вмешивался в его работы, никто не указывал ему и не осуждал; ни перед кем ни за что не быть в ответе — только перед самим собой. Он схватил железный прут, чтобы разбить «Гюго», и воскликнул:
— Вы хотите, чтобы я изменил «Гюго», — вот самый быстрый способ!
Но Пруст выхватил прут у него из рук.
— Нет-нет, Огюст. Я хочу, чтобы вы лишь немного изменили его. А ваша несдержанность будет только на руку Далу.
Он не вырвал у Пруста железный прут. Приступ ярости прошел. Проводив Пруста до двери, Огюст сказал:
— Я подумаю о вашем предложении.
Вечером Огюст спросил Розу, как быть. Роза сказала, что человек он не богатый и деньги ему нужны, но у нее немного сэкономлено на хозяйстве, и, если это его выручит, пожалуйста, она отдаст их, лишь бы он мог продолжать работу. Огюст рассердился — зачем она все копит. Но в то же время обрадовался, поблагодарил ее и велел хранить сбережения, пока он не решит, что делать.