Как он и надеялся, это ускорило переговоры о памятнике Гюго. Вскоре после согласия переделать пьедестал памятника Клоду Лоррену Министерство изящных искусств поставило его в известность, что комиссар общественных работ одобрил новый вариант памятника Гюго, предназначенный для Пантеона, и выдает ему тысячу франков в подтверждение своих добрых намерений. Министерство, кроме того, предоставило ему еще одну государственную мастерскую на Университетской улице, более просторную и удобно расположенную, и шли разговоры о награждении его вторым орденом Почетного легиона.
Огюст хотел было отказаться от новой мастерской, ему показалось, что его задабривают, но отказаться было выше его сил.
Он принял ее с легким сердцем, когда Пруст напомнил:
— Мы живем в мире, где люди слабы, неустойчивы в суждениях и противоречивы. Приходится мириться с этими ненадежными учреждениями, руководимыми ненадежными людьми. Нельзя отказываться от хорошего заказа, какие бы сложности ни возникали.
Огюст кивнул и возобновил работу над новым памятником Гюго в новой мастерской. Он работал с таким упорством, что на руках появились мозоли.
Глава 34
Было уже довольно поздно, около полуночи, и он все еще напряженно работал в новой мастерской, когда на пороге появилась Камилла. Ее гневный вид поразил Огюста. Правда, он забыл об условленном свидании в мастерской на площади Италии, но стоит ли так злиться? Увлекся работой, и уж она-то должна бы понимать. Огюст стоял перед гипсовой моделью Гюго — он нарядил поэта в развевающуюся накидку и широкополую шляпу — и крепко сжимал в сильных руках инструмент. В колеблющемся свете свечей лицо Огюста казалось неподвижным мрачным пятном с горящими на нем глазами.
Камилла сердито заявила:
— Я ухожу от тебя. И хочу тебе об этом сказать.
Он посмотрел на нее — сначала не понимая, потом недоверчиво.
— Я не вернусь в мастерскую.
— Почему?
— Ты обманул меня. Ты только обещаешь, но никогда не держишь слово.
Он вдруг презрительно сказал:
— Если ты покидаешь меня, когда корабль идет ко дну, я не смею тебя удерживать.
— Ты уже десять лет держишь меня в оковах.
— Восемь. И оковы ты надела по своей воле.
— Пусть так. Но любовь не может жить без надежды.
— Поступай как хочешь. — Он снова повернулся к памятнику.
Камилла ждала, что он остановит ее, станет умолять. Его равнодушие поразило, она растерялась.
— Я предупреждал тебя, что романтическая любовь как порох и такая же ненадежная, — сказал Огюст.
— Если бы ты только…
— Я не давал тебе никаких обещаний. Ты же знаешь, что значит для меня работа. В ней вся моя жизнь, иногда блаженство, а чаще всего отчаяние.
— Потому что ты сумасшедший, считаешь, что всех должен лепить обнаженными.
— «Клод Лоррен», «Бастьен-Лепаж», «Граждане Кале» — разве они обнаженные? — Он смотрел на нее, убеждая, подчиняя ее себе, и она почувствовала невольное волнение. Вдруг он сказал: — Мне предлагают еще один орден Почетного легиона. Принимать?
— Не спрашивай меня. — На этот раз она решила не сдаваться так просто. — Кроме того, ведь ты все равно поступишь по-своему.
— Тебе нравится этот Гюго?
— Нет. — Она даже не взглянула на фигуру.
— И все из-за проклятого Гюго. Он губит мою жизнь.
Ее поразила жалоба, внезапно прозвучавшая в его голосе. Так непохоже на него — раскрывать душу кому бы то ни было, даже ей. Сразу захотелось утешить его, но потом она подумала, что это очередная ловушка. А может, он действительно нуждается в утешении, и не слишком ли она жестока, объявляя об уходе? Но отступать было поздно, пусть сам сделает первый шаг. Она двинулась к выходу, мучаясь в душе. У двери задержалась.
— Я оставлю ключ у привратника.
Голос ее звучал уже мягче, и ледяная непримиримость Огюста растаяла, он быстро подошел к ней и сказал со всей нежностью, на какую был способен:
— Прости, что я заставил тебя ждать. Я не думал, что так обижу тебя. Признаю свою вину, дорогая.