Они входили медленно, один за другим, почти робко, во главе с энергичным низкорослым Антуаном Бурделем, романтичным юношей из провинциального Монтобана, который любил лепить монументальные фигуры; сладкоречивый, с каталонским акцентом Аристид Майоль, недавно перешедший с живописи на скульптуру и поступивший к мэтру потому, что тот преклонялся перед нагой женской натурой; и Камилла — она бы предпочла, чтобы мэтр ее не приглашал. Помощники осматривали фигуры неторопливо и внимательно. Одного непродуманного слова было достаточно, чтобы привести мэтра в ярость, но откровенно высказанная критика, как бы она ни была сурова, могла вызвать у него быстрый одобрительный кивок головы и даже легкую улыбку.
Семнадцать «Бальзаков» на временных подставках, каждый в двадцать футов высотой. Вопреки своему правилу, Огюст не делал предварительных слепков в треть или половину окончательного размера. Стремясь проверить все до мельчайших подробностей, он сделал их в полную величину памятника, хотя это потребовало от него огромных усилий, и мастерская была так забита фигурами, что нечем было дышать.
Он сказал, словно извиняясь:
— Я только начинаю. Это первые пробы.
Наступила тишина. Затем Бурдель, обычно высказывавшийся первым, указал на один из слепков — фигура стояла на громадном толстом стволе дерева, словно вырастая из него, руки в бока, живот выступает, толстые, короткие сильные ноги широко расставлены — и сказал:
— Это, пожалуй, самый зрелый вариант, мэтр.
Недовольный нерешительностью остальных, Огюст спросил:
— Ну а что скажут другие?
Майоль, предпочитавший словам работу, неохотно проговорил:
— Мне нравится сатир. Очень хороша поза. На мой взгляд, в Бальзаке было нечто от сатира.
Огюст повернулся к Камилле.
— А вы, мадемуазель?
— Каждый из них обладает своими достоинствами, — сказала она.
— Все семнадцать? — недоверчиво посмотрел он на нее.
Она кивнула, уверенная, что это замечание его рассердит.
Если Огюст равнодушен — значит, мнение ему безразлично, если сердится — значит, дорожит им.
И вдруг он понял, что его не удовлетворяет ни одна из фигур. И помощников — тоже, что бы они там ни говорили. Он же видел, как они переминались с ноги на ногу, смущенно кашляли, прежде чем заговорить, и с каким трудом приходилось вытягивать из них слова. Их вежливость действовала охлаждающе. Он сказал:
— В искусстве нет места любезности, искусство признает только правду. — Его помощники по-прежнему хранили молчание.
Он вдруг отпустил их, бросив короткое:
— Спасибо. До свидания.
Но на этом не кончилось, все только начиналось. Он не мог лгать себе. Борьба с самим собой была еще впереди.
Всю ночь напролет Огюст изучал пробы, и рассвет застал его за работой над семью из них. Но он знал, что решение пока не найдено.
Он призвал Камиллу помочь ему разобраться, на какой из фигур сосредоточить внимание, и был разочарован, что она предпочитает Бальзака одетого. Теперь он понял, почему она уклонялась от ответа.
— Одетого? — повторил он. — Возможно. — Все семь фигур, которые он отобрал, были обнаженные. — Но сначала нужно было сделать его обнаженным, чтобы правильно вылепить тело. Нельзя приниматься за одежду, не создав тело.
— Зачем тогда спрашивать? — сказала Камилла. — Ты все равно ничего не слушаешь.
— А кто слушает других? Разве кто когда внемлет разуму?
— Но у тебя хватает и своего разума, — язвительно заметила она.
— У меня-то? Да я сумасшедший. Хочу сочетать уродство с величием — вещь почти что невозможная.
— Однако ты пытаешься. Почему, Огюст?
— Плохая ты утешительница. — Все отобранные фигуры теперь казались ему надуманными. Он хотел разрушить их, но Камилла удержала. Она спросила:
— Какая тебе нравится?