— И вы непременно должны сделать его таким тучным? И таким уродливым? — вызывающе спросил Пизне.
— Если он и уродлив, то только потому, что вы его таким видите, — сказал Огюст.
— Чепуха. У вас нездоровый, непристойный взгляд на вещи, — сказал Пизне.
Огюст повернулся к Золя и церемонно обратился к нему, хотя хорошо его знал:
— Мосье, почему показ обнаженного человеческого тела приводит в смущение стольких людей, когда греки считали это вполне естественным?
— Наверное, потому, что они стыдятся своего собственного тела, мэтр, — ответил Золя.
— Все это не имеет отношения к Бальзаку, — сказал Пизне. — Памятник неприемлем. Придется отвергнуть его.
— Но я вложил в него все свои деньги и время! — воскликнул встревоженный Огюст. — Это будет крушением всех моих планов.
— Между нами говоря, вы и так уже потерпели крушение, — сказал Пизне.
— Я признаю, что работаю медленно, — ответил Огюст, — я должен постепенно совершенствовать свое произведение. Бальзак тоже не писал романы в один день.
— Сколько еще времени вам потребуется, мэтр? — спросил Шоле.
— Год или два. Какое это имеет значение? Памятник будет готов к столетней годовщине.
— А если вы заболеете? Умрете? Нет, мы не можем продлевать срок, — сказал Пизне.
— Я не подведу, — твердо ответил Огюст. — Такого случая я ждал всю жизнь. Не могу я вас подвести.
— Неудача может постигнуть каждого, — сказал Пизне, — даже Наполеона.
— Мой уважаемый друг Пизне — военный историк, — сказал Шоле, — и, возможно, он по-своему прав, но искусство — творческий процесс, его нельзя измерять днями и неделями и сравнивать с военными кампаниями.
— Каждому ясно, даже вам, мосье Шоле, что памятник никогда не будет закончен, — вспыхнул Пизне. — Это же фаллический символ. Ствол — просто мужской член. У него весь Бальзак в «Озорных рассказах». Сущий Рабле. Возмутительно.
Теперь вспылил Золя:
— Пизне, я всегда вас уважал за ваш анализ событий у Седана, но сейчас вы говорите глупости, — заявил он.
Пизне отразил удар:
— Неужели, Золя, вы хотите, чтобы такой Бальзак стоял на площади Пале-Рояль? В самом центре Парижа, да еще с именем Общества литераторов на нем?
Огюст настойчиво сказал:
— Это не окончательный вариант. Я могу одеть его, когда отработаю тело. Но это еще нужно решить. И тут потребуется время. — Он повернулся к Золя. — Вы бы пригласили подобную комиссию высказать суждение о вашей незаконченной книге?
— Я хочу предоставить вам свободу действий, но я не долго буду оставаться на посту президента.
— Сколько еще времени?
— Несколько месяцев.
— К этому сроку я постараюсь закончить памятник. Дайте мне еще полгода.
Огюст прочел в глазах Золя: «Я вам не верю», но Золя кивнул в знак согласия и другие тоже, кроме Пизне, который сказал:
— Это ошибка. Он никогда не закончит. Чем скорее мы расторгнем договор, тем лучше. Сомневаюсь, что он вообще может сделать памятник, похожий на Бальзака.
Но другие, согласившись с Золя, хранили молчание. А Золя, считавший Пизне брюзгой, не обращая внимания на его слова, поблагодарил «дорогого мэтра за любезность и за то, что он уделил им время», и вывел всех из мастерской, чтобы не отнимать у Родена времени и дать возможность закончить скульптуру в условленный срок.
На несколько месяцев Огюста оставили в покое. Но это было лишь отсрочкой. Через полгода Золя снова пришел в мастерскую к Родену, на этот раз один, и сказал:
— Срок моего президентства кончается, дорогой друг. Сомневающиеся все громче требуют расторжения договора. Это дело снова всплывет, когда изберут нового президента. Тогда они могут заставить Общество официально и в соответствии с законом потребовать у вас представления памятника или…
— Или что?
— Или вернуть десять тысяч франков.
— Кто же они — литераторы или глупцы?
— Литераторы. Иначе было бы куда проще.
— Статуя еще не готова.
— Но, дорогой друг, вы же просили полгода.
— Я ошибся. Ведь лучше допустить ошибку в сроке, чем в работе, не так ли?
Золя пожал плечами. «У меня репутация человека, с которым нелегко иметь дело, но с Роденом еще труднее». И хотя ему нравилась преданность скульптора своей работе, он не одобрял, что мэтр не желает ни с чем считаться. Теперь Золя был уверен, что бури не миновать.
Через несколько недель Пруст, Буше и Малларме с трепетом переступили порог мастерской Родена. Несмотря на изнуряющую жару, нависшую над Парижем, дверь мастерской была заперта. Он не пригласил их войти, как обычно, хотя это были его хорошие друзья, но и не остановил, когда они вошли сами.