Глаза его покраснели от недосыпания, рыжая борода поседела, густые волосы были покрыты пылью, словно он работал совсем один, без помощников; Огюст был в странном облачении, напоминающем доминиканскую рясу, в которой писал Бальзак, и лепил «Бальзака». «Новый замысел», — подумал Буше, успев бросить быстрый взгляд на скульптуру, — Огюст ее поспешно закрыл. Буше это обидело: раньше Огюст с ним так не поступал. Пруст сразу приступил к делу и объяснил причину посещения, чтобы Роден их правильно понял. Огюст явно готов был рассердиться.
— Мой дорогой друг, — сказал Пруст, — мы пришли к вам потому, что мы ваши друзья.
«Вежливые, дружелюбные и не скупятся на такие слова, как „дорогой друг“, — с горечью подумал Огюст, — а доверять им нельзя, даже Малларме». Он густо покраснел и посмотрел на них с подозрением, но не произнес ни слова.
— Общество попросило поговорить с вами о «Бальзаке», — сказал Пруст.
— В качестве его представителей? — язвительно спросил Огюст.
— Мы никого не представляем, — подчеркнул Пруст. — Мы только посредники.
Огюст промолчал, вид у него был высокомерный и недоверчивый.
— Золя в Италии. Собирает материал для новой книги, а новым президентом избран Шоле, — объяснил Пруст. — Он настроен благожелательно, но все руководство Обществом теперь в руках Пизне. А Пизне всегда был за расторжение договора.
Огюст принялся катать шарики, мять их своими большими ладонями и в одно мгновение вылепил из глины кулак. Пальцы крепко сжаты. Затем слегка разжал их, и теперь они стали похожи на когти, жестокие и угрожающие. Мягкая глина, казалось, стала крепче камня.
Пруст продолжал, голос его вдруг сделался усталым, он чувствовал, что бьется о гранитную стену:
— Пизне добился решения, чтобы вы представили «Бальзака» немедленно, или они расторгнут договор и взыщут с вас десять тысяч франков вместе с процентами за причиненный ущерб.
— И все Общество согласилось? — недоверчиво спросил Огюст.
— Единогласно. Шоле, как президент, не мог голосовать. Да он и не Золя.
— Да, тяжелую вы взяли на себя обязанность, — насмешливо заметил Огюст.
Малларме мягко сказал:
— Первоначальное решение гласило: дать вам только двадцать четыре часа. Мы уговорили продлить срок на месяц.
— Понятно. — Огюст уважал Малларме. Малларме никогда не шел на компромиссы в своей поэзии, несмотря на яростные нападки, которым подвергались его стихи. И в характере поэта великолепно сочетались доброта и твердость духа.
— Что вы мне советуете, Малларме?
— Попытайтесь представить им рабочую модель.
— Через месяц?
— Да. Они настаивают: только месяц, не больше.
— Значит, это не компромисс, а ультиматум.
— Что сделано, то сделано, — сказал Пруст. — Давайте лучше поговорим о будущем.
Буше поспешил добавить:
— Я уверен, что ваш новый вариант им понравится, если вы оденете Бальзака и…
Огюст перебил:
— И сделаю его героическим, прекрасным — одним словом, сверхчеловеком.
— Не совсем, — сказал Буше. — Но прибавить немного всего этого не помешает.
— Нет, — решительно заявил Огюст, — Бальзак был великим писателем, но он был и очень земным человеком. Я не собираюсь унижать его театральностью, Бальзак первый осудил бы это.
Буше, все еще переживавший отказ Огюста показать последний вариант, стал упрашивать:
— Покажите, над чем вы работаете. Тогда мы сможем сообщить Обществу, что вы стараетесь изо всех сил выполнить заказ.
— Я выполню заказ и представлю лучший вариант «Бальзака», а не сделанный наспех, — ответил Огюст. — Но отныне никто не увидит мою работу незаконченной. Вы знаете, к чему это привело, когда Общество прислало ко мне комиссию.
— Так что же сказать Обществу? — спросил Пруст.
— Что я использую лучший каркас из самого крепкого железа. Что памятник простоит века.
— А когда он будет готов?
Огюст помолчал, окинул взглядом их напряженные лица и сказал с расстановкой:
— Не знаю.
— Но не через месяц? — спросил Пруст.
— Не через месяц, — ответил Огюст.
— А как же обещание закончить статую за полгода?
— Это было ошибкой. Я не должен устанавливать точный срок, никогда.
— И еще они беспокоятся о вашем здоровье, — вмешался Буше.
Огюст улыбнулся: