— Считают, что мне место в больнице?
— Не в этом дело, — сказал Буше, — но ходят слухи, будто вы так устали и больны, что вам не завершить «Бальзака».
— Значит, боятся за десять тысяч, — язвительно заметил Огюст, — а не за меня?
— Да, — сказал Буше со смущенным видом; он был не лишен природного такта.
— Признаться, я часто уставал, доходил до полного изнеможения, — сказал Огюст. — Но им нечего беспокоиться о своих деньгах.
— Значит, вы согласны вернуть их, если не закончите памятник? — спросил Пруст.
— Нет!
— Но вы же сказали… — Пруст был удивлен.
— Я сказал, что им нечего беспокоиться о деньгах. Я закончу работу непременно.
— Я верю, — сказал Малларме, и Буше кивнул, но Пруст — он еще не забыл о трудностях с «Вратами ада» и «Виктором Гюго» — сказал:
— Я хочу надеяться, но не так уверен, как вы.
— Все дело в замысле! — вскричал Огюст. — Как только я разрешу этот вопрос…
— А если подадут в суд? — спросил Пруст. — Они сказали, что так и сделают, если вы не представите памятник или деньги по истечении месяца.
— В суд, так в суд. — Огюст снова взял себя в руки.
— Вы ведете себя так, словно дело пустячное, — с удивлением сказал Буше.
— Нет, я сознаю всю серьезность положения. Они могут погубить меня, но я не могу сдаваться. Малларме, вы-то хоть понимаете меня?
— Думаю, что да, — тихо произнес Малларме.
Огюст горячо заговорил:
— Это не вопрос честности или желания проявить свою независимость. Я часто бываю слабым, подчас даже трусливым. Но неужели они не понимают, что статую я должен сделать по-своему, а все остальное — пустяки!
Наступила мертвая тишина.
— Значит, вы тоже против меня? — вскричал Огюст.
— Тогда мы не пришли бы, — сказал Малларме. Буше и Пруст кивнули. — Мы будем просить Общество дать по крайней мере еще год, может, два. Верно? — обратился он к Прусту и Буше.
И все сразу улыбнулись. Но улыбки тут же исчезли, и Пруст, который всегда помнил о деле, спросил:
— Что вы будете делать, Огюст, если Общество пойдет на уступки?
— То, чему научился давным-давно: никогда ни на что не возлагать надежд. И не спешить. Природа не знает торопливости, и мы тоже не должны спешить.
После их посещения Огюст, хотя и обещал Камилле провести вечер с ней, направился один в Булонский лес отдышаться на лоне природы и просидел там, пока на небе не загорелись звезды.
Когда от света луны звезды потускнели, он пошел на площадь Звезды, к Триумфальной арке, и стал разглядывать скульптуру, прославляющую победы Наполеона.
Может быть, и ему следовало работать вот так, вопрошал он себя. Куда бы проще. И люди были бы к нему снисходительней.
И вместо того чтобы повернуть с толпой гуляющих на Елисейские поля, пошел на авеню Клебер, в сторону Пасси и улицы Рейнуар, где жил в свое время Бальзак. Он миновал фешенебельный район, но когда стал приближаться к дому, в котором долгие годы прожил писатель, где он прятался от кредиторов и проводил ночи в лихорадочном труде, чтобы расплатиться с этими кредиторами, улицы становились все беднее и запущеннее. Улица Бертон, за домом Бальзака, — старый Париж, тот Париж, который Бальзак знал и о котором писал, — узкий, извилистый переулок, мощенный тяжелым булыжником и обсаженный столетними деревьями.
Огюст осмотрелся вокруг, как, должно быть, делал не раз Бальзак, когда уставал или хотел отвлечься и когда уже не помогали бесчисленные чашки крепкого кофе. Огюст развеселился. Он представил себе грузного Бальзака, ускользающего через черный ход на улицу Бертон в доминиканской рясе, пока кредиторы звонят у парадного подъезда, и улыбнулся. Какое, наверное, странное зрелище являл он для соседей, — грузная фигура в развевающейся рясе, массивная голова. Не удивительно, что ходили целые легенды о том, как одевался Бальзак. И тут Огюст сообразил, что в таком виде никто не видел кривых коренастых ног Бальзака и его выпирающего живота — ряса закрывала их.
Огюст глубоко задумался. Пожалуй, именно это и нужно — длинная доминиканская ряса, прикрывающая фигуру с головы до пят.
Все еще раздумывая о возможности такого решения, он на несколько часов опоздал в мастерскую на площади Италии, где его ждала Камилла. Она попросила привратника развести огонь в камине — дневная жара спала, уступив место ночной прохладе, — а Огюст любил сидеть с ней вместе у камина, поместив за спиной ширму, чтобы сохранить тепло. У его кресла она поставила теплые домашние туфли, хотя никогда не помогала ему надевать их, как это делала Роза, — и он был тронут.