— Всем нам пришлось нелегко, дорогая, в особенности тете Терезе. Я бы не говорил ей ничего такого, что может ее расстроить. — И Роза пообещала не грустить у тети Терезы и не жаловаться.
Лишь через неделю он смог наконец навестить сына. Какой жалкий у него вид, — подумал Огюст, — небрит, одет чуть ли не в лохмотья. Маленький Огюст снимал нищенскую комнату на Монмартре, рядом с недавно построенной церковью святого Сердца.
Они обменялись приветствиями, и сын ждал, что скажет отец, — это вошло у него в привычку. Он не пригласил отца войти, а тот и не проявлял желания.
Огюст сразу перешел к делу:
— Ты хочешь вернуться в мастерскую?
Маленький Огюст удивился. Тон отца был необычно мягок. И вид какой-то виноватый. Он сказал:
— Это от многого зависит.
— От чего? — Голос Огюста стал резче.
— Смотря что я там буду делать.
— То же, что все. Работать.
— Ты называешь это работой? Подметать, чистить — словом, заменять привратника?
— Я все еще не нашел хорошего секретаря. Но тебе придется бриться, причесываться, носить опрятную одежду, расстаться с богемной жизнью.
— Значит, я буду твоим сыном?
Похоже, что сын издевается над ним. Огюст осторожно сказал — они никогда не касались этой темы:
— Ты и есть мой сын. Разве кто в этом сомневается?
— А разве ты это признаешь? Разве ты примирился с этим?
К чему он ведет? Огюст вдруг почувствовал, что зашел слишком далеко. Но отступать было поздно. Он сказал:
— Я не отказывал тебе в работе, когда у тебя было желание работать. Я взял тебя в мастерскую. И прошу вернуться, несмотря на твое безответственное поведение.
— На черную работу? — Никогда еще сын не был так проницателен. Господи, к чему он клонит, — думал Огюст и решил уступить, чего уже давно не делал:
— Веди себя как следует — и станешь человеком, если сам того захочешь. Все зависит только от тебя.
— Под чьим именем? Под твоим?
Огюста это вывело из себя, кровь бросилась в голову. Он хотел тут же уйти, но дал себе слово довести дело до конца. И все же не мог скрыть раздражения.
— Что ты хочешь сказать, маленький Огюст? Ведь ты носишь мое имя.
— Этого мало. — Сын сам испытывал страх; никогда еще он не позволял себе такой смелости, но это была смелость отчаяния. — Я хочу носить фамилию Роден. Ведь я твой сын.
— Верно. Я никогда этого не отрицал.
— Но моя фамилия Бере, фамилия мамы, а не твоя. Почему ты меня не усыновил? Почему обращаешься со мной, как с незаконнорожденным?
— Ты и есть незаконнорожденный.
Лицо маленького Огюста вспыхнуло, чего не могла скрыть даже небритая щетина, теперь он выглядел старше своих двадцати девяти лет.
Огюст усомнился — может, не стоило так оскорблять сына. Но ведь это правда. Он гордился своим умением смотреть правде в глаза во всех случаях жизни и был уверен, что поступил правильно. Однако смятение и недовольство росло — сын не должен был ставить его в такое затруднительное положение.
Маленький Огюст вновь обрел присутствие духа, почувствовал, что надо высказать отцу все, а то ему уже никогда больше не набраться смелости.
— Поэтому ты не дал мне своего имени? Не усыновил меня?
Огюст молчал. Честно говоря, он просто не знал почему. Оглядываясь на годы, проведенные с Розой, он припомнил, как противился появлению ребенка, — это был подвох с ее стороны, желание поймать его в ловушку. Тем не менее он дал мальчику имя Огюст и признал его своим сыном. Считая себя честным человеком, он спросил теперь себя: может, я стыдился того, что из мальчика не вышло даже умелого ремесленника? Или я просто не хочу сделать последний шаг и жениться на его матери? Сделать его своим наследником? Он ведь мало чем отличается от бродяги. А может, есть и иная причина, непонятная мне самому?
Маленький Огюст сказал голосом, дрожащим от волнения:
— Тебе легко называть меня незаконнорожденным. Но жить с таким клеймом совсем нелегко.
— Я никогда не думал, что это легко.
— А мне приходится.
— Ты мой сын. Все в мастерской знают об этом.
— Только в мастерской. Ты всегда представляешь меня как Огюста Бере.
— Как маленького Огюста.
— Это еще хуже.
Отцу вдруг захотелось крикнуть: «Чего ты пристал?» Но он сдержался. Им нужно помириться, хотя бы ради тети Терезы, и он сказал, тщательно выбирая слова:
— Возвращайся в мастерскую, а там посмотрим.
— Я не хочу быть слугой.
— А я и не хочу делать из тебя слугу! — Господи, как с ним тяжело. — Не сможешь быть секретарем, придумаем что-нибудь другое.