И Папа хвастливо заявил:
— Я не сторонник республики, но сыну не повредит, если он научится читать и писать.
Когда Огюсту — его всегда звали только одним именем — исполнилось пять лет и он готовился поступить в школу ордена иезуитов неподалеку от дома, тетя Тереза подарила ему пастельные карандаши, позаимствованные у Дроллинга без ведома владельца.
Семья Роденов жила теперь неподалеку от улицы Сен-Жак, в переулке поприличнее, и мальчик надеялся, что когда-нибудь они переедут на большую улицу. Дом тоже был получше, и они занимали первый этаж. В тот день его оставили под присмотром тети Терезы. Рыжеволосый, приземистый, застенчивый, близорукий мальчик был заворожен подарком — этими черными карандашами. Стоило нажать покрепче, и они оставляли на столе такие ясные, четкие линии — он мог видеть их без труда! Он остановился — кухонный стол был весь испачкан. Но тетя Тереза поощрительно улыбнулась, сказала:
— Рисуй на полу.
Огюст кивнул. Ему захотелось нарисовать тетю Терезу — у нее такое тонкое лицо, не то что у Мамы, но сначала надо заняться Папой. Папа ведь самый главный. Он присел на корточки на неровном каменном полу кухни, которая служила столовой и гостиной, и набросал Папин силуэт. Ему нравилось рисовать на камне, хотя для черной пастели он был чересчур твердым и карандаш крошился. Все же рисунок вышел вполне отчетливо. На глаза попался обрывок коричневой оберточной бумаги от картофеля. Мама приберегла его на растопку. Теперь карандаш не крошился. Скрестив ноги, он уселся у кухонного стола, позабыв обо всем, наморщив лоб от напряжения. Прочертил карандашом толстую линию, совсем как Папин рот. Губы сердито поджаты, брови насуплены, точно как в жизни. Но, может, лучше его не рисовать? Огюст сделал линию рта пошире, но все равно было ясно, что это Папа. Он облачил Папу в мятые брюки, жеваный мундир, подпоясал широким ремнем. Тут ему стало стыдно — Папа рассердится.
Но тетя Тереза сказала:
— Хорошо получилось. В следующий раз я постараюсь принести тебе краски.
Огюст молчал. Папа очень рассердится.
На следующей неделе, когда Мама купила капусту и картофель, он стащил бумагу из-под овощей и снова стал рисовать. Рыба была завернута в несколько газетных листов, и он срисовал с них картинки. Но больше всего он обрадовался, когда Мама купила масло, сыр и яйца. Мало того, что это были лакомства для воскресенья и пикника, они, кроме того, были завернуты в белую бумагу, а на белом так чудесно рисовать — все получалось так отчетливо, даже его слабые глаза видели каждую черточку.
Он рисовал всех подряд: всегда возбужденного и красного Папу, терпеливую и тихую Маму, веселую и улыбающуюся тетю Терезу, милую и добрую сестренку Мари, хорошенькую, с идеально правильными чертами лица сводную сестру Клотильду. Он не мог остановиться. Если бы и в школе было бы так же интересно! Он рисовал только тогда, когда оставался один, — опасался, что Папе это не понравится.
Он слышал, как ворчала Мама:
— Огюст, куда девалась бумага? Ты не выбрасывал? Нечем разжечь плиту.
Огюст молча помотал головой, боясь, что у него слипнутся губы, если он солжет.
Несколько дней подряд Огюст брал только небольшие куски оберточной бумаги и рисовал на обеих сторонах, но рисование так захватило его, что он не мог думать ни о чем другом. Тогда Мама стала прятать бумагу. За дрова и уголь приходилось платить, а бумага ничего не стоила, в нее бесплатно завертывали еду. Огюст боялся рисовать на полу, так, пожалуй, попадешься.
Сегодня кухня была печальной и пустой, и он уселся в мамину качалку и принялся раскачиваться изо всех сил, как это делала Мама. Но вот спустились таинственные сумерки, которые он так любил, и мальчик застыл в неподвижности. Изменчивая игра света на небе была чудом, но не хуже были и контрасты тени и света в кухне, где постепенно становилось все темней и темней. Все вокруг менялось, и этот процесс заворожил его. Он снова принялся раскачиваться, но вдруг остановился, вспомнив слова Мамы:
— Папа, почему мальчик любит сидеть в темноте?
Мама странная. Разве она сама не знает, почему? Не чувствует, какие удивительные перемены совершаются вокруг в сумерках?
Мама с силой стукнула корзинкой в дверь, и Огюст вздрогнул от неожиданности.
— Дорогой мой, почему ты сидишь в темноте? — спросила Мама.