— Я сказал, что посмотрю, как ты будешь себя вести. Что скажешь по поводу денег на попойки? Зачем ты подписывал счета моим именем?
Маленький Огюст пожал плечами; это было проще простого. Имя Огюста Родена теперь известно каждому в Париже, поэтому он подписывал счета, заявляя, что он сын Огюста Родена. Надежная рекомендация. Все владельцы лавок и бистро знали, что Огюст Роден его отец. Знаменитый скульптор оплатит долги.
— Я не жду от тебя благодарности за все, что для тебя сделал, — сказал Огюст. — Но в твоем возрасте я носил бумажные воротнички и манжеты, чтобы сберечь деньги. А когда их больше нельзя было носить, рисовал на них, чтобы сэкономить несколько су.
— Ты хочешь, чтобы и я их носил?
— Я хочу быть уверенным, что на тебя можно положиться. Знать, что ты не швыряешь деньги на ветер.
— Пользуясь твоим именем?
Огюст ничего не ответил.
Сын воскликнул:
— Ты не доверяешь мне своего имени и хочешь, чтобы я доверял тебе! Это несправедливо и противоречит здравому смыслу.
Началась ссора. Огюст требовал, чтобы сын жил с матерью в Медоне, а тот кричал, что не может больше жить с клеймом незаконнорожденного. Спор был бесполезным — они не слушали друг друга. Молодой человек, красный от злости, с вызывающим видом шагал по мастерской, а у отца негодование сменилось полным презрением. Но когда маленький Огюст наотрез отказался переехать в Медон и заплатить долги, отец не приказал ему убираться прочь, как втайне надеялся сын, но и сын не ушел, как того опасался отец. Убедившись, что отец не слушает его, маленький Огюст сменил тему:
— Мне надо тебе кое-что сказать. Приходили из Общества, чтобы предъявить тебе ультиматум.
Огюст насторожился.
— Ультиматум! По поводу чего? — взволнованно переспросил он. — По поводу «Бальзака»?
— Что меня спрашивать? Ты же мне не доверяешь. — Маленький Огюст наслаждался победой. — Они страшно рассержены и недовольны, даже больше, чем сейчас ты.
Глава 39
Ультиматум ясно гласил: «Немедленно представьте Обществу законченный памятник Бальзаку либо верните десять тысяч франков и один франк в счет возмещения убытка».
Эту пугающую весть Огюст услышал от Пизне, когда на следующий день поспешил в контору Общества, чтобы разузнать подробности.
Пизне с враждебным и высокомерным видом стоял под дагерротипом Бальзака, а Шоле жался позади Пизне. Ультиматум был принят большинством, и, когда Огюст высказал недоверие, Пизне повторил ему ультиматум, в голосе его слышалось злобное удовлетворение.
— Но это невозможно! — воскликнул Огюст. — Я ведь еще не закончил!
Жестокие нотки в голосе Пизне зазвучали сильнее.
— Все невозможно, Роден, в особенности для нас. Но на этот раз мы больше не будем ждать. Мы уже консультировались с нашими адвокатами. Если вы не представите нам памятник либо не вернете деньги в течение двадцати четырех часов, мы вынуждены будем обратиться к закону.
Огюст спросил:
— А если я дам вам расписку на те десять тысяч, которые мне обещает предоставить правительство в виде задатка?
Лицо Пизне хранило каменное выражение, а Шоле сказал:
— Над этим предложением стоит подумать.
— Опять отсрочка! — возмутился Пизне. — Одна отсрочка за другой! Я уже раз согласился. Но теперь хватит.
— Вам придется согласиться, — сказал Шоле. — Вы не имеете права говорить за всех.
— Прошу не вмешиваться, — отрезал Пизне.
— Я имею право сказать, что думаю. — Шоле повысил голос. — Вы получили больше голосов, чем я, в комитете, но есть ведь еще и газеты, которые напечатают мое мнение.
— Прошу замолчать, — повторил Пизне. Он, казалось, готов был ударить Шоле.
— Нет, Пизне, я напишу в «Фигаро», что вы со зла на Родена даже отказываетесь от десяти тысяч, которые он предлагает в порядке гарантии. Это станет национальным скандалом. Общество окажется под ударом, большинство художников отвернется от нас.
— Как они узнают? Не все, что вы пишете, «Фигаро» печатает, — презрительно заметил Пизне. — И кроме того, это будет напечатано на последней странице.
— Только не на последней, если я уйду с поста президента из-за вашего недоброжелательного отношения к Родену, нашему величайшему скульптору, — сказал Шоле с упорством, равным упорству Пизне.
— Величайший? — издевался Пизне. — Фальгиер, Далу, Буше — все они лучше.
— Можете думать что угодно, — сказал рассерженный Шоле. — Но Золя, Малларме, Моне да и сам Буше предпочитают Родена. И другие тоже. Если я подам в отставку, вместе со мной уйдут многие. Очень многие, можете мне поверить. — Шоле был взволнован новой идеей. — Во всяком случае, достаточно, чтобы образовать новое Общество.