— Ты не обидишься, Огюст?
— Возможно. Но мне будет еще больнее, если все окажется неудачей.
— Этого не случится. Мне нравится моделировка…
— Нравится? — Он прервал ее на полуслове. — Не нужно извинений. Ни к чему. Все дело в одежде, в ней он выглядит так, словно объелся.
— Но он ведь был гурманом?
— По свидетельству некоторых, даже обжорой! Но Бальзак был жаден не только к еде, он так же жадно изучал и окружающую его жизнь, и ничто не было помехой его вдохновению.
— А что с доминиканской рясой? Ты же говорил, что хочешь воспользоваться ею?
— Да, но… — Он колебался.
— Она не ляжет поверх жилета?
— Да.
— А почему бы тогда не убрать жилет?
Он удивленно посмотрел на нее.
— Неужели ты думаешь, что Бальзак носил жилет, когда работал в доминиканской рясе или когда бегал от кредиторов? — спросила она.
Огюст хотел было возразить, но не мог удержаться от смеха — Камилла права.
— Труднее всего бывает найти простейшее решение, — признался он.
На следующее утро Огюст попросил Камиллу облачить Пьера в доминиканскую рясу поверх брюк и рубашки, а жилет не надевать.
— В одежде ты разбираешься лучше меня. Ты ведь женщина.
И пока она пригоняла на Пьере ниспадающую мягкими складками доминиканскую рясу, которая закрывала его от шеи до пят, Огюст разрушал статую, решив лепить ее без жилета. Камилла запротестовала — ведь он проделал такую огромную работу, а теперь ее уничтожает, — но Огюст ответил:
— Моя работа — это айсберг: семь восьмых того, что я делаю, скрыто от глаз.
Пьер, закутанный в роскошную доминиканскую рясу, в которой ему было так тепло, стоял выпрямившись, преисполненный чувства собственного достоинства. Огюст сказал:
— Я доволен. Ряса создает впечатление целостности.
— Мне и самой нравится ряса, жаль только, что она скрывает тело, — сказала Камилла.
— И по-новому раскроет его облик! — воскликнул Огюст. — Кто бы мог подумать, что она сделает фигуру устремленной ввысь!
Завершение работы над «Бальзаком» было для Огюста наслаждением. Бесформенная масса под его ловкими и уверенными руками оживала, появлялись ноги, бедра, торс завершался большой головой с пышной шевелюрой. Голова вобрала в себя все мастерство скульптора. Величием и горделивостью она напоминала львиную. Руки Огюста легко и проворно лепили статую и легкими движениями искусно ткали рясу, пока она не составила с фигурой единого целого. Это «одевание» фигуры доставляло ему почти чувственное удовольствие. Смена движений, смена ритмов. Каждая складка — новый каскад движений и достижение новой высоты. Ни малейшая деталь не ускользала от его проворных рук. Он вдохнул в «Бальзака» жизнь. Тело, которое многие подвергали осмеянию, сейчас, облаченное в рясу, производило величественное впечатление.
Настали последние дни работы над руками Бальзака. В них должны были выразиться вся жизненная сила, все мужество и трудолюбие писателя. День проходил за днем; Огюст вылепил сотни рук, пока наконец нашел решение. Чтобы достичь предельной выразительности, он сложил руки Бальзака на животе: Бальзак придерживал рясу. «Это сильные руки, — с гордостью думал Огюст, — сам Бальзак с его уважением к силе оценил бы их по достоинству». Огюст потратил на них больше времени, чем на все остальные детали.
Он сделал окончательную фигуру размером в два человеческих роста. Поместил «Бальзака» на пьедестал высотой в пять футов и отлил его в белом как снег гипсе. Теперь Огюст был готов показать свою работу.
Он позвал Камиллу, Бурделя и Дюбуа — Майоль больше не работал у него в мастерской — и ждал их суда. Они остановились как вкопанные. Сама по себе огромная статуя в десять футов высотой на пятифутовом пьедестале потрясала мощью, не говоря уже о том драматическом эффекте, который производили одеяние и гордо поднятая голова. И хотя фигура была очень тяжелой, белый гипс создавал впечатление необычайной легкости.
Огюст спросил:
— Какие недостатки? Прошу вас, ваше мнение.
Камилла прошептала:
— Это великолепно. — На глазах у нее были слезы радости. Наконец-то после стольких лет он отыскал решение.
Дюбуа был рад, что работа наконец завершена. Теперь мэтр сможет вернуться к выгодным заказам и позволит ему больше уделять внимания своим вещам. «Это выдающееся произведение», — думал Дюбуа, но, вспомнив, что ведь и он мог получить этот заказ, в нерешительности хранил молчание.
— Ну а вы, Дюбуа, ничего не скажете? — спросил Огюст.