«Человек может считать, что ему повезло, — думал Огюст, — если дело ограничивается одной ненавистью». На него же со всех сторон сыпалось столько обвинений, что он не знал, как на них отвечать. Возможно, он был неправ в отношении Дрейфуса, но презирать его за это жестоко и несправедливо.
Лишь один друг остался ему верен. Каррьер, который был убежденным дрейфусаром и социалистом. Он пришел в главную мастерскую Родена с новыми планами относительно «Бальзака». Каррьер не упрекал Огюста, не заводил разговора об отказе подписать петицию в защиту Дрейфуса, а просто сказал:
— Мы должны атаковать их с другой стороны.
— Спасибо, что ты понял меня, — сказал Огюст. — Я человек далекий от политики. Как же меня могут обвинять в антисемитизме, в приверженности роялистам?
— Все позабудется, — сказал Каррьер. — Наше дело — спасти «Бальзака»!
Волнение не давало Огюсту говорить. Каррьер терпеливо ждал, и Огюст наконец воскликнул:
— Да, это была ошибка! Я должен был защищать Дрейфуса, но от меня ждали слишком многого, слишком многого. Эжен, я всего лишь слабый человек и плохо соображал от усталости.
Каррьер сказал:
— Порой мне кажется, что дело Дрейфуса скоро всех сведет с ума. Оно так потрясло всю страну, что, я думаю, Франция уже никогда не будет прежней. Но сейчас перед нами другая задача, — сказал он более веселым тоном. — В нашем фонде уже пятнадцать тысяч. Осталось собрать немного.
— Нет, — твердо заявил Огюст. — Я не хочу, чтобы подписка продолжалась.
— Это необходимо. Вместо каждого забравшего деньги обратно я добуду двух новых подписчиков.
— Даже если они будут против Дрейфуса?
— Не важно. С тобой поступили несправедливо, и нужно это исправить. — Каррьер быстро, уверенно продолжал: — Мы должны доказать, что есть еще люди, способные бороться за настоящее искусство, и доказать делом, а не пустой болтовней.
— Послушай, Эжен. — Вид у Огюста был взволнованный, Каррьер умолк. — Мосье Пеллерин, богатый промышленник, коллекционирующий произведения искусства, предложил мне за «Бальзака» двадцать тысяч.
— Ты заслуживаешь большего.
— А группа лондонских художников во главе с Хэнли хочет, чтобы я выставил «Бальзака» в их Салоне.
— Прекрасно. Ты уже отомщен.
— А Общество художников и скульпторов Бельгии хочет купить «Бальзака» и установить его на площади в Брюсселе.
— Неужели ты позволишь вывезти скульптуру из страны? Это будет позором.
— Нет.
— Прекрасно. Вот увидишь, у нас будет много новых сторонников. Моне снова подтвердил свое высокое мнение о «Бальзаке» и обо всех твоих работах. Он сам тебе напишет и разрешил мне ссылаться на него. Моне повлияет на многих колеблющихся.
— Моне как будто один из самых рьяных защитников Дрейфуса?
— Какое это имеет значение?
— Кое-кто из тех, кто хочет купить «Бальзака», настроен против Дрейфуса. Да и некоторые из новых подписчиков тоже.
— Ты очень упрям. Тебя не радует поддержка Моне?
— Я ему очень признателен.
— И другие по-прежнему за тебя: Пьер Луи, Тулуз-Лотрек, Лунье-Пое, Констан Менье, Дюбуа, Майоль, Жеффруа, Мирбо, Бурдель, Малларме…
Огюст прервал его:
— Приятно знать, что есть люди, не меняющие своего мнения.
— Найдутся и еще.
— Не сомневаюсь. Но, как я уже сказал, подписку надо прекратить.
— Ты ведь только что сказал, что не собираешься продавать «Бальзака».
— Не собираюсь. Оставлю себе.
Каррьер онемел.
— Мой адвокат говорит, что можно принудить Общество выполнить условия договора, но на это уйдет время. Мне надо работать. Я и так уже потерял слишком много времени.
— Я все же думаю, ты можешь выиграть это дело.
— Разве правительство Франции или власти Парижа сказали хотя бы слово в защиту «Бальзака»?
— Нет. Но если мы будем стоять на своем, мы победим муниципалитет.