— Верю. — И она действительно верила, он не мог лгать в такие минуты.
— Так чем же ты расстроена?
Он так просто пропустил мимо ушей вопрос, который она вынуждена была задать, — это возмутило ее до глубины души. Голосом, который заставил его похолодеть, она сказала:
— В последний раз говорю тебе, Огюст: если ты не оставишь ее и не женишься на мне, мы расстаемся!
— Это шантаж. — Он был непреклонен.
— Называй как хочешь, не имеет значения!
— Но я не могу ее бросить, она прожила со мной всю жизнь, она была моей…
— Служанкой! — вспыльчиво перебила Камилла. — Знаю. Я для тебя тоже только служанка! Да, служанка. Я всегда должна терпеливо ждать тебя, подчиняться твоим желаниям. Я так больше не могу.
Камилла снова принялась лихорадочно собирать чемодан, все распаковывать и перекладывать. Отвернувшись от него, она выкрикивала:
— Разве это жизнь? Разве можно такое терпеть?
— Терпеть? — повторил Огюст. — Ты говоришь чепуху.
— Нет, не чепуху. Почему ты вечно заставляешь меня ждать?
— Это неправда.
— Нет, правда. Пусть у нас нет денег, но я хочу, чтобы меня считали порядочной женщиной.
— Я всегда был с тобой честным.
— И эгоистичным.
— Ты просто устала. У тебя расшатаны нервы.
— Еще бы, ведь я пожертвовала своей карьерой ради твоей.
— Ты была здесь счастлива.
Камилла словно впервые увидела Огюста по-настоящему: глаза его под тяжелыми, нависшими веками казались очень суровыми.
— Но ты не хочешь связывать себя.
Он промолчал, и она почувствовала безысходную тоску. Боль сжала ей горло. Он поглаживал фигуру Евы в «Руке бога», для которой она была моделью, и Камилла с горечью подумала: «Никогда я не владела его помыслами так, как вот эта, да и любая из его статуй». Огюст продолжал медленными, нежными движениями гладить незаконченную мраморную скульптуру. «Чувственное желание владело им, всепоглощающая страсть, — промелькнуло у нее в мозгу, — и я всегда уступала этой страсти». А теперь, видя, как он гладит обнаженную «Еву», она испытывала странное чувство унижения. «Никогда он не проявлял ко мне подобной нежности, такой искренней преданности, — твердила она себе, — а разве я не заслужила? Я наказана за то, что любила его больше, чем он меня».
Он сказал:
— Ты должна подождать. Я что-нибудь придумаю.
— Не могу. Так дальше нельзя, Огюст. Или ты женишься на мне, или… — Все расплылось у нее перед глазами. Она не могла сдержать слезы. «Я не существую для него больше, — думала она, — ничто не существует для него, кроме работы».
— Ты знаешь, что я люблю тебя. Никого в жизни так не любил.
— Но я тебе не жена.
— Не говори так.
«Даже сейчас, — с болью подумала Камилла, — он не слушает меня по-настоящему». Отчаяние захлестнуло ее. Она повернулась к двери.
— Я ухожу.
Он не мог умолять ее, но загородил путь.
— Дай мне пройти.
Она надеялась, что он не пустит, но он отошел, медленно, неохотно.
Боль и тоска охватили ее — неужели вот так все и кончится? Но ее терпение иссякло. Она заставила себя распахнуть входную дверь и сказала:
— Я пришлю за вещами. Завтра.
Он не пошел за ней.
Его лицо показалось ей белее смерти.
Он готов был разрыдаться; страх и уныние сломили его, он чувствовал свое бессилие. Но иначе не мог. Не мог давать обещания, которых не в силах был выполнить. Он с трудом выговорил:
— Ты пожалеешь, Камилла.
— А ты?
Он не ответил; вид у него был печальный, голова поникла.
В эту минуту она вдруг вспомнила, что ему уже почти шестьдесят, хотя он выглядел очень крепким, — все тот же могучий утес. Она воскликнула:
— Ты как Людовик XIV, хочешь все по-своему. Чтобы Роза ждала в Медоне, а я в Париже, и порой мне кажется, что ты предпочитаешь Розу.
— У нее была трудная жизнь.
— А у меня нет? — Камилла сама удивилась ярости, обуявшей ее. — Значит, ты не женишься на мне? Никогда? И никогда не собирался жениться?
Он беспомощно развел руками.
Камилла повернулась и стремглав выбежала из мастерской.
Огюст стоял потрясенный. Он было моляще протянул к ней руки, но она уже исчезла за дверью. Его била яростная дрожь, кружилась голова, но он словно прирос к месту. Он не побежит за ней. Ни за что. Она сделала глупость. Он молил бога, чтобы она вернулась.
Назавтра привратник пришел за вещами, но Огюст не остановил его, не спросил, где она, — гордость не позволила. С беспощадной ясностью он подвел итог всему. Он никогда не обещал жениться на ней — не обманывал ее. Она сама обманывала себя — брак с ним был бы величайшей глупостью. Она хотела соперничать с его работой, а это преступление, предательство.