Светло-рыжая борода Фантена сильно поседела, густые волосы были непричесаны, тонкий нос огрубел. В мешковатых брюках, с зелеными мешками под глазами, тучный, Фантен выглядел стариком. «Неужели и я такой же?» — подумал Огюст. Вслух он сказал:
— Я слышал, твои картины взял Лувр. Дега говорил, что в этом есть и его заслуга.
— Я познакомился с Дега и Моне году в пятьдесят седьмом, когда копировал в Лувре, в молодости. А теперь вот мне приходится изображать Бодлера старым, с запавшим подбородком, седыми волосами и скорбным лицом.
Огюст пожал плечами и усомнился, уж не напрасно ли нанес Фантену этот нежданный визит.
— Я слышал, что ты сам теперь стал покровителем художников.
— Я купил кое-что — Ренуара, Ван-Гога, Моне. Мне приятно иметь их дома.
— Не оправдывайся.
Огюст действительно оправдывался, стараясь не обидеть Фантена, не хвастать своими успехами.
В комнату вошел пожилой мужчина; вначале он заглянул в дверь, чтобы убедиться, нет ли кого постороннего, но Огюст увидел его, и прятаться было поздно. Огюст не сразу узнал незнакомца. Барнувен. На нем было бархатное пальто и поношенная широкополая шляпа. «Наверное, все так же просиживает дни в кафе на набережных, — подумал Огюст, — наблюдает за жизнью, которая уже течет стороной».
— Вы знакомы? — спросил Фантен.
Барнувен покраснел, а Огюст поспешил ответить:
— Конечно. — И продолжал: — Вы не рисуете больше прекрасных женщин?
— Нет. — Барнувен вдруг почувствовал потребность оправдаться. — Я зарабатываю, копируя картины с религиозными и патриотическими сюжетами, а когда нахожу, что покупатель сентиментален, предлагаю семейный сюжетец. Прекрасно получается. Могу копировать с закрытыми глазами и безошибочно.
Наступило неловкое молчание, а затем Огюст сказал:
— С тех пор прошло много лет.
— Сорок? — спросил Барнувен.
— Около того. Но порой мне кажется, что все было вчера. — Огюст вдруг увидел перед собой Мари, родителей. — Знаете, Барнувен, я ведь почти год провел в монастыре.
— Да. Мне кажется, мы виделись как-то после этого.
Снова наступило молчание, никто не знал, что сказать. По напряженному виду Барнувена Огюст догадывался, что тот пришел по делу.
— Я слышал, вы нажили много врагов из-за дела Дрейфуса? — сказал Барнувен.
— Да. Меня заклеймили за то, что я остался в стороне.
— Ты счастлив, Огюст? — спросил Фантен.
— В моей жизни было и кое-что приятное.
— Сын?
— О нем я предпочитаю не говорить.
— Я помню, — вставил Барнувен, — вы любили девушек в белых платьях.
— Они мне и сейчас нравятся.
— А теперь вас приглашают в президентский дворец.
— Это не способствует развитию моего таланта, — ответил Огюст.
Фантен улыбнулся, но Огюст видел, что художник утомлен. Прощаясь, он пожал Фантену руку с чувством, что больше им не суждено встретиться, да и зачем?
Барнувен тоже распрощался.
— Я в том же направлении, — прибавил он, хотя Огюст не сказал, куда ему. Задыхаясь на ходу, Барнувен стал горячо доказывать Огюсту, что растущее признание Моне, Ренуара и Дега — чистая случайность, им просто повезло, и добавил:
— Но вы, дорогой друг, заработали это тяжким трудом.
Огюсту хотелось одного — закончить разговор как можно скорее. Он спросил:
— Пятидесяти франков достаточно?
— Если только в долг, — ответил Барнувен.
Огюст сказал:
— Конечно. — «Лучше отдать их совсем, чем взаймы», — подумал он.
Огюст прибавил еще пятьдесят.
— Я никогда этого не забуду, дорогой друг, — сказал Барнувен.
И они расстались. Каждый испытывал облегчение оттого, что не выразил желания увидеться снова.
Год спустя Огюст получил третью награду: орден Почетного легиона, на сей раз самой высокой степени. И хотя это не помогло ему закончить фигуру Мыслителя, он был благодарен за новое признание, в особенности когда друзья устроили по этому случаю пикник в его честь. Организаторами были Бурдель и Каррьер. После обеда в лесу Велизи, неподалеку от Версаля, танцевала Айседора Дункан. Для Огюста это явилось приятным сюрпризом. Они давно стали друзьями, она позировала ему, но роман не состоялся. Он находил ее танцы прелестными, они отдавали Древней Грецией.
Роза, сидя рядом с Огюстом, не помнила себя от счастья. Впервые в жизни он пригласил ее в компанию своих друзей; наконец-то и она признана. Тем, с кем она не встречалась раньше, он представил ее как «мадам Розу», без дальнейших объяснений. Роза была поражена, каким он сделался знаменитым. Айседора показалась ей удивительно красивой, но танцы ее не произвели впечатления, и она успокоилась, видя, что Огюст относится к танцовщице по-отечески.