— Ты сможешь, сможешь!
— Не будем обманывать друг друга.
Огюсту хотелось помочь другу, но как?
Каррьер понял его чувства.
— Спасибо, дорогой мой, мне легче, когда ты рядом. И может быть, ты прав. Может, это еще и не так серьезно.
Несколько месяцев можно было думать, что Огюст действительно прав. Каррьер работал, хотя боль не оставляла его, и внимание, которым окружил его Огюст, помогало художнику с достоинством и смирением смотреть в будущее.
Огюст обрадовался, получив в сентябре восторженное письмо от Рильке. Поэт вновь высказывал свое глубокое уважение к Родену, его работе и таланту и спрашивал, сможет ли он увидеться с мэтром, вернувшись в скором времени в Париж.
Огюст немедленно послал Рильке теплое письмо. Он не только рад будет увидеться, писал Роден, но будет счастлив принять его у себя в Медоне. И когда Рильке высказал опасение помешать мэтру, Огюст попросил секретаря, третьего за последний год, послать Рильке телеграмму с приглашением. Роден проникался к Рильке все большей симпатией.
Книга Рильке о Родене вышла через год после их знакомства, но Огюст еще не держал ее в руках, да и что толку — она была на немецком. Когда Рильке уехал в Италию, а потом в Германию, посещал там замки и переезжал из города в город, словно не находя себе места, где осесть, Огюст почувствовал себя одиноким, хотя старался не признаваться в этом даже самому себе. Ни один человек не вызывал в нем такие чувства, как Рильке; он относился к нему по-отечески, как учитель к ученику и как герой к своему почитателю.
Первые дни пребывания Рильке в Медоне были счастливыми для обоих. Они наслаждались красотами осени на лоне природы и скульптурой — в Медоне у Огюста были собраны копии всех его работ. Огюста еще больше, чем в прежние встречи, восхищало глубокое понимание поэтом его произведений. Он добрел от горячих похвал и поклонения Рильке. Иногда чувствовал себя Людовиком XIV, но чаще — скульптором, философом и мыслителем.
Но как было играть все эти роли, когда в жизнь вторгался внешний мир? Огюста осаждали частные заказчики, и большинству он отказывал. Люди хотели познакомиться с ним; приходили торговцы антикварными вещами, которых он сам приглашал, — при случае он покупал античную скульптуру. Письма шли из разных стран, Огюст не мог справиться со всей корреспонденцией; ни один секретарь не мог разобраться в его делах.
Поэтому, когда он снова остался без секретаря и мысль о новых поисках привела его в уныние, Рильке предложил:
— Мэтр, может быть, я смогу вам помочь.
Огюст просиял, а затем нахмурился.
— Спасибо, вы ведь поэт, а не секретарь.
— Вам и нужен поэт. Человек, который будет вас понимать.
Огюст колебался.
— Не на весь день, мэтр, но по мере надобности.
— Несколько часов в день?
— Да. И тогда я не буду злоупотреблять вашим гостеприимством.
— Хорошо. — Значит Рильке останется у него. — И у вас будет время для творчества.
Вначале Рильке помогал Огюсту по два часа ежедневно, главным образом с перепиской; Огюст не знал языков, а Рильке хотя и понимал по-французски, не полагался на свое умение правильно на нем изъясняться и писать, в особенности в важной деловой переписке. Однако постепенно, хотя поэт продолжал работать над своей «Книгой символов», заново перерабатывая стихи, и считал, что его дружба с великим скульптором во многом плодотворна, два часа удлинились до четырех, затем до шести, а потом, случалось, секретарская работа отнимала и весь день. Рильке старался не жаловаться и мужественно сохранял оптимизм и преданность делу, ибо, писал он друзьям, чувствовал, «что „великий старец“ очень нуждается в нем».
В ноябре Каррьеру сделали операцию. Художник уже не вставал с постели, и Огюст, опечаленный состоянием умирающего друга, стал очень раздражительным.
Рильке приписывал это состояние мэтра бремени славы и возрасту и старался не замечать его придирок. Но обиделся, когда мэтр резко предупредил, чтобы он не заводил романов с натурщицами, не то он его уволит; а сам мэтр был далеко не безгрешен.
Огюст отчитал поэта за то, что тот отдавал предпочтение женщинам старше себя.
— Это противоестественно, — заявил Огюст. — Даже я предпочитаю молодых женщин. И помните, не приближайтесь к моим натурщицам. Из-за этих романов я потерял много хороших моделей.
Состояние Каррьера все ухудшалось, и Роден совсем помрачнел. Обширная корреспонденция росла, и он не успевал отвечать. Рильке недостаточно хорошо понимал его французский язык, часто переспрашивал, и Огюста это выводило из себя. Огюсту было трудно сдерживаться при мысли, что дни Каррьера сочтены.