Обиженная, она жаловалась, следуя за ним, пока он одевался:
— Ты преуменьшаешь все, что я для тебя делаю. Я отдаю тебе все свое время, а взамен не получаю ничего.
— Даже денег.
— Огюст, права на копии — целое состояние. Ты ведь не собираешься передать их государству? Все, к чему прикасаются твои руки, стоит тысячи. А тебе ведь еще жить да жить.
Он пробормотал:
— Ты, видно, считаешь меня идиотом. Наверное, я им и был.
— Что ты говоришь, дорогой?
— Ты говорила, что я болен.
— Ты был болен. И сейчас еще болен.
Он уже был одет и направился к двери; она в ужасе воскликнула:
— Куда ты?
— Я сомневался, передавать ли права на копии государству, но ты меня убедила. Кто теперь премьер? Пуанкаре? Я поговорю с ним сейчас же. Тогда они наверняка не откажут мне в музее.
— Не надейся. У тебя много других врагов, кроме Кальметта.
Огюст внимательно посмотрел на нее. Лицо ее, освещенное ярким солнцем и искаженное злобой, было отталкивающим. Удивительно, думал он, как ему могли нравиться эти резкие черты, размалеванная кожа. И тем не менее нравились. Видимо, он действительно был тяжело болен.
— Когда ты вернешься? — спросила герцогиня. К ней постепенно возвращалось самообладание.
— Когда вас здесь не будет, мадам, только тогда.
Условившись о встрече с Пуанкаре, Огюст попросил Бурделя:
— Очень прошу вас, съездите в Медон и предупредите мадам Розу, что я приеду сегодня вечером, после встречи с премьером. — Он был рад, что Бурдель не задал никаких вопросов, а просто сказал: «Конечно, мэтр».
Пуанкаре обрадовался встрече с Роденом. Премьер слышал, что мэтр тяжело болен. Предложение скульптора передать права на копии его произведений народу Франции он счел поступком великодушным, но по-прежнему оставался неразрешенным вопрос с религиозно настроенными людьми: только было страсти улеглись, как выступление Кальметта их снова разбудило.
Но когда Огюст упомянул, что сам когда-то был послушником, братом Августином, и провел несколько месяцев в монастыре, премьер сказал:
— Это уже лучше. Вот если вы сделаете бюст папы, это разрешит все проблемы.
Каждый день Роза трудилась не покладая рук — убирала, шила, стряпала, не оставляя свободной минуты, только это и спасало ее от мрачных мыслей. Огюст никогда еще так долго не отсутствовал даже во времена романа с Камиллой.
Роза была в своей комнате, когда Бурдель привез весть от Огюста. Если он не появится в ближайшие дни, думала она, значит, она его больше не увидит. Не погуби его эта слава, все было бы иначе.
От неожиданности Роза чуть не уронила статуэтку, которую держала в руках, смущенно засуетилась. Ехать сюда из Парижа далеко, уже поздно, и Антуан, должно быть, проголодался.
— Антуан, вы должны перекусить, — предложила она.
— Спасибо, Роза, но вам лучше подготовиться к встрече мэтра.
И когда она забегала, не зная, за что приняться, он спросил:
— Вы знали, что он болел?
— Болел? — Роза побледнела. — Нет. Я не могла к нему попасть. Что с ним было?
— Доктор говорил, бронхит, но мне кажется, он просто переболел «герцогиней инфлюэнцей».
Роза поджидала Огюста у ворот. Она не сказала ни слова, просто подошла и взяла его протянутую руку. Постаревшим и усталым выглядел он, но слава богу, не больным.
Он сказал:
— Здравствуй, милая.
Она ответила:
— Здравствуй, дорогой.
Вместе они направились в мастерскую. Она воскликнула:
— Огюст, я понятия не имела, что ты болел, я бы сразу приехала!
— Знаю, знаю, — ответил он.
Огюст обошел мастерскую, проверяя, все ли на месте, не отпуская Розу от себя.
— Я должен сделать Христа, — вдруг сказал он.
И она подхватила:
— О, это будет шедевр, я уверена.
Последующие месяцы Огюст работал то в Медоне, то в отеле Бирон, но ночевал всегда в Медоне.
После посещения Пуанкаре никто его больше не беспокоил, но в начале 1913 года, когда кончался срок аренды, Огюст снова забеспокоился. А когда Министерство изящных искусств потребовало от него опись всех работ, его мрачные предчувствия возросли.
Огюст потратил на опись несколько недель и с удивлением узнал, что его произведения оценены в шесть миллионов франков. Он был миллионером, хотя по-прежнему наличных денег было мало. Он предоставил опись министерству, уверенный, что они не поверят этим цифрам, — он и сам не верил. И стал ждать. Шли месяцы, но ни об отеле Бирон, ни о музее ничего не было слышно. Начался 1913 год, срок аренды истек, но никто не предлагал ему выехать. Не грозили выселением, но и не обещали продлить аренду или создать музей.