Он улыбнулся — разве объяснишь…
Мама быстро зажгла керосиновую лампу. Огюст прикрыл было глаза рукой, но тут увидел, что Мама соскребывает сыр с совсем белой оберточной бумаги. Она занялась другими покупками — капустой, картофелем, репой, перцем — и не заметила, как бумага соскользнула со стола. Бумага лежала на полу, и Огюст не мог удержаться от соблазна. Когда Мама повернулась спиной и занялась стряпней, он схватил блюдечко, чашку с цветочками и улегся на полу, прямо на бумаге.
В одной руке он держал карандаш, другой крепко прижал блюдечко к бумаге и обвел его контур. Затем то же самое проделал с чашкой. Он положил на бумагу левую руку, широко раздвинул пальцы и обвел их. На мгновение он задумался: вести карандаш до локтя или ограничиться кистью? Необходимо было принять решение, и он принял его — остановил карандаш у запястья. Он рассматривал линии, пересекающие ладонь, и переносил их на бумагу. Снова хлопнула дверь, и на пороге появился Папа.
— Огюст, встань с полу! — Папа поднял бумагу, смял ее и швырнул к плите.
— Сейчас, Папа. — Он не мог оторвать глаз от бумаги, которая не попала в огонь и упала у плиты.
— Зачем тебе чашка и блюдце? Что за игры? Ты что, девчонка?
Огюст хотел было объяснить ему все, но не мог. Он смотрел на карандаш в руке и улыбался. Папа снял темно-синий мундир, стащил тяжелые ботинки и устало вздохнул.
Огюст схватил ботинок, расправил смятую бумагу, поставил ботинок на бумагу и, склонившись, принялся обводить ботинок. Папа, усталый, голодный, приступил к еде, не обращая на Огюста внимания. Мальчик снова расположился на полу и когда приметил, что одна из ножек стола не совсем касается пола, просунул под нее бумагу и обвел.
Это обеспокоило Папу. Тарелка с картофельным супом накренилась. Папа чуть не пронес ложку мимо рта и немного обрызгал супом бакенбарды. Недовольный, он уставился на сына, но тот все рисовал и рисовал. Огюст смотрел на картофель в папиной тарелке и срисовывал его. Папа отодвинул тарелку в сторону и прикрыл сверху второй тарелкой поменьше, чтобы Огюст не мог больше рисовать, но Огюст уже рисовал маленькую тарелку, которая скрыла картофель.
Папа повысил голос:
— Дай-ка бумагу. — В рыжей шевелюре Папы уже замелькали седые пряди, а на лице появилось много новых морщин.
Огюст еще ни разу открыто не перечил Папе, но тут он решительно замотал головой.
— Мать, дай-ка ремень!
Огюст заколебался. Кулак, сжимавший бумагу, раскрылся.
— Брось в печку.
Папа держал наготове ремень, толстый, тяжелый. Мама помрачнела, но с Папой не поспоришь.
— Господи, тебе сто раз надо повторять?
Выбора не было. Папа потянулся к бумаге, и Огюст сдался. Сам не свой от страха, он сунул бумагу в огонь.
— И карандаш тоже. Быстро!
— Пожалуйста, папочка!
— Без разговоров! — Господи, дьявол, что ли, вселился в его сына?
Мальчик так крепко сжимал карандаши, что оставил на них отпечатки пальцев, но и карандаши тоже полетели в огонь.
— Огюст, ложись спать!
— Без ужина? — забеспокоилась Мама. Она подбежала к Папе и стала молить: — Жан, он может заболеть.
— Подожди, в следующий раз мы найдем карандаши в супе. Укладывай его спать. И не смей кормить у меня за спиной.
Мама крикнула:
— Он и так худой! Придется заказать для него еще одну мессу.
— Нет! — отрезал Папа не своим голосом. Он повернулся к бледному, испуганному мальчику. — Теперь ты больше не будешь переводить бумагу. — Папа, который никак не мог понять тяги Огюста к рисованию — просто непостижимо, ведь его собственная плоть и кровь, — решил употребить власть, чтобы скрыть свою растерянность: — Если я где-нибудь вновь увижу твои рисунки, я из тебя душу выбью. Надо тебе поскорее в школу, не то станешь совсем дурачком.
— Мне больше нельзя рисовать? — прошептал Огюст.
— Нет! — Папа был неумолим. — И ты немедленно пойдешь в школу.
Огюст сжался в комок. У него разболелся живот. Папа вышел и Мама налила мальчику тарелку супа, но он не мог ни есть, ни спать.
Когда Папы не было дома, он потихоньку брал несколько кусочков угля для плиты — всего два или три, чтобы не заметили, — и рисовал на стенах домов в узком закопченном тупике, хотя там не хватало света. Он надеялся, что в школе ему будет лучше.
Небольшая начальная школа ордена иезуитов была неподалеку от дома, и сначала Огюст бежал туда чуть ли не бегом. Церковь Валь-де-Грас находилась на улице Валь-де-Грас, в старинном здании, где когда-то размещался военный госпиталь, это был угол бульвара Сен-Мишель, близко от респектабельного квартала Сен-Жермен.