В тот промозглый темный зимний вечер на город падал мокрый снег, и улицы стали серыми от слякоти. Огюст запоздал, он долго добирался пешком. Когда вошел, кафе было полно, и Дега пришлось вплотную подвинуться к Фантен-Латуру, чтобы освободить для него место.
Длинное лицо Дега вытянулось еще сильнее, он поежился, словно даже соприкосновение с бархатным пиджаком было ему мучительно. Он разозлился и набросился на Огюста:
— Роден, ты не видишь, что для тебя нет места?
Заметив огорчение Огюста, Фантен сказал:
— Он не виноват, что опоздал. Он работает, зарабатывает на семью.
— А ты, конечно, рад стараться, чтобы оповестить об этом весь свет, — сказал Дега. — Прелестно. — Отвращение еще явственнее отразилось у него на лице.
— Если я вас стесняю… — Огюст приподнялся.
— Не выдумывай, — сказал Фантен и толкнул Родена обратно на место. — Дега не в духе. Салон его тоже отверг.
— Неправда, — вспыхнул Дега. — Я даже не предлагал своих работ.
— Сам знаешь, что хотел представить, — сказал Фантен. — А не представил потому, что боялся — отвергнут. А это то же самое.
Дега бросил на него пренебрежительный взгляд, но промолчал.
Легро недоверчиво спросил:
— Роден, а правда, что ты помогаешь родителям?
— Да, — подтвердил Огюст.
Это ужаснуло Легро. Сам он был из Бургундии, из-под Дижона, и был радехонек, что живет далеко от семьи, — никаких обязанностей. Он уже начал продавать свои работы, а вот Родену, ясно, не пробиться, семья будет вечно мешать. Легро спросил:
— А когда же успеваешь делать что-то для себя?
— Я и не успеваю, — ответил Огюст. Но он не мог не помогать семье, как ни тяжела была для него эта ноша. Папа работал теперь только половину дня, Мама часто болела, и они нуждались в поддержке.
— Не удивительно, что ты пошел в монахи, — сказал Легро. — Я бы тоже пошел, взвали на меня такую обузу.
— Почему ты решил пойти в монастырь? — спросил Далу.
Огюст ответил медленно и неохотно:
— Я был одинок. На распутье.
— И подумал, что со скульптурой покончено, — сочувственно подхватил Фантен, — и церковь разрешит все твои сомнения.
— Не разрешила! — с неожиданной горячностью воскликнул Огюст. — Я заучивал молитвы, хотел проникнуться братской любовью ко всему на свете, и ничего не вышло. Хотелось одного — лепить. А всех, кто мне препятствовал, я возненавидел. Это было неразумно, но во мне не было милосердия. Все остальные послушники казались мне неживыми, и все потому, что их не интересовала скульптура. Это они были еретиками, а не я. И тогда монастырь стал для меня тюрьмой, а не спасением.
— Это я понимаю, — сказал Ренуар. — Ненавижу всех, кто хочет помешать мне рисовать. Мне кажется, я возненавидел бы даже бога, попытайся он остановить меня.
Огюста поразила горячность Ренуара. Обычно Ренуар был спокойным и веселым. Огюст сказал:
— Нет, я не возненавидел бога, не я отверг его, а он меня. После я понял, что он не хотел, чтобы я ему служил.
— И очень расстроился, когда понял? — спросил Ренуар.
— Удивился, не расстроился, — ответил Огюст. — Я вдруг понял, что сам бог — великий скульптор, весь мир его мастерская и Микеланджело — его пророк. И я понял, что должен руководствоваться этим чувством, чувством любви, а не ненависти.
— Ну и ну! — поразился Дега. — Прекрасно испытывать столь возвышенные чувства, но одними ими, к сожалению, не проживешь.
— Ходите в церковь, любите ближних, трудитесь в поте лица своего, — перечислял Далу. — Как ни печально, но Дега прав, все это — потеря времени. Вот женщины — это да. Ты что об этом думаешь, Роден? Мы что-то еще не видели тебя ни с одной.
Огюст всегда был скрытным, а теперь больше, чем когда-либо, предпочитал не обсуждать подобных вопросов.
А Далу подначивал:
— Друг мой, ты что же это, не веришь в «ночь любви»?
Огюст только пожал плечами.
— Жаль-жаль, — сказал Далу. — Значит, не хочешь говорить. — Для Далу, который был единственным, кроме Огюста, скульптором в этой компании, молчание Огюста казалось трагическим: женщины были для него всем, и с этой его страстью могла поспорить только его жажда официального признания. — Из тебя никогда не выйдет толк.
Огюст подумал: «Кто знает? Может, талант — это тот же айсберг, который скрыт от чужих глаз». И пока Далу расписывал женщин, которых знал за последнее время, Огюст приглядывался к своим новым знакомым — Эдуарду Мане и Огюсту Ренуару — и старался в них разобраться.