В гневе Огюст оторвал ее руки от груди. И вдруг остановился. Он уже собирался с ней расстаться, и только теперь понял, почему у него никак не получалась ее голова. Надо было лепить ее с распущенными волосами, вот так естественно, как сейчас. Он схватил ее за руку и потащил к станку. Она ничего не понимала, расплакалась — уж не сошел ли он с ума? Разве прилично ей показываться в таком виде?
— Стой на месте! — крикнул он, когда она хотела убежать.
— Никогда в жизни…
— Стой и не прикасайся к волосам, а иначе можешь убираться!
Роза была в ужасе, готова была бежать без оглядки, ей было очень жалко себя, но Огюст работал так, как не работал уже много недель. И она успокоилась, захваченная тем новым образом, что рождался под его руками.
Огюст был полон решимости довести «Миньон» до полного совершенства.
Роза весь день просидела на месте без еды и отдыха, не двигаясь, не меняя позы. Когда она уже начала подумывать о том, что быть послушной женой — тяжелая обязанность, он перестал работать и впервые за долгое время улыбнулся теплой искренней улыбкой.
— Милая Роза, все. Я закончил «Миньон», — сказал он.
Она не поверила. Она не двигалась с места.
— Не веришь?
— Я тебе верю. — Но по-прежнему продолжала сидеть словно каменная.
— А! — набросился он на нее. — Значит, тебе не нравится бюст! Он тебе никогда не нравился!
— Огюст, я этого не говорила. Разве что глаза. Но это не имеет значения. Мне нравится позировать для тебя. — Она хотела сказать, что пока она позирует, он не станет искать других натурщиц.
— Как насчет обеда? У тебя есть что-нибудь?
— Суп из капусты. Рыба. Немного «Контро», я припасла к празднику. Огюст, мне нравится бюст. Почему ты не отольешь его в бронзе?
— Бронза стоит дорого. А мрамор еще дороже.
— Поэтому ты ничего не делаешь из мрамора?
— Никто теперь не делает ничего сразу в бронзе или мраморе. Любой подмастерье может перенести в бронзу и мрамор то, что сделано в глине и гипсе, но для выполнения замысла нужен талант скульптора. Когда я леплю в глине, достаточно одного прикосновения, чтобы добавить, изменить, переделать, а вырубленное в мраморе уже не переделаешь. Но если когда-нибудь мои вещи будут делать в мраморе, я сам буду следить за работой, все подправлять, это будет мое собственное творение.
— Может быть, когда-нибудь и «Миньон» сделают в мраморе, — сказала она с надеждой.
— Она будет лучше смотреться в бронзе. В мраморе она будет чересчур хорошенькой.
— Разве я не хорошенькая?
— Для скульптора самая прекрасная модель та, которая достойна того, чтобы позировать обнаженной, — объявил он.
Отказ позировать обнаженной был для Розы последней попыткой сохранить остатки стыдливости, но, когда Огюст заявил, что больше ни за что не приблизится к ней, если она не согласится, Роза уступила. Сначала было попыталась сопротивляться, но он держался отчужденно целую неделю, она не выдержала и в конце концов сдалась.
Как-то утром Роза встала раньше Огюста. Растопила печь, приготовила завтрак и села в ожидании. Она была в пальто, прямо на голое тело: без пальто бы замерзла. И когда он вошел в мастерскую, встала со стула и сбросила с себя пальто. Она казалась необыкновенно белой в своей наготе и стояла неподвижно, будто загипнотизированная, закрыв глаза, готовая вот-вот лишиться сознания.
Она чувствовала его прикосновения, не сомневалась, что он вовлечет ее в бездну разврата. А вместо этого он сказал:
— Распрямись. Да не так, мягче. Можешь двигаться. Я предпочитаю, чтобы ты двигалась, тело в движении выглядит более естественно, и тебе будет теплей.
Розе пришлось открыть глаза. Он с одобрением смотрел на нее.
— Ты доволен? — прошептала она, с трудом сдерживаясь, чтобы не прикрыть руками грудь и живот.
— Да… — У нее были полные крепкие груди, идеальные бедра и самое главное — живот, часто самое уязвимое место у молодых женщин, как раз такой, как надо, чуть выпуклый. Если бы можно было навечно сохранить это совершенство. Какой удивительный изгиб! Он был поражен.
— Тебе нечего стыдиться.
— Но я никогда никому так не показывалась.
— Я не о том, — оборвал он ее. — Я имею в виду твою фигуру. Никогда не узнаешь, какова у женщины фигура, пока она не снимет с себя все.
— Я заботилась о своей фигуре.
— Верно, милая Роза, и, к счастью, природа позаботилась о тебе еще больше.