— Если вам хочется потрогать или погладить статую или женщину на картине, значит, она живая.
— Но где же приличия? — воскликнул Далу.
Ренуар улыбнулся и ответил:
— Господи, Далу, да какое это имеет значение? У тебя что, шоры на глазах? Разве ты не умеешь чувствовать? — Он красноречивым жестом указал на «Вакханку». — Человек, который так умеет передавать форму бедер и грудей, наверняка наделен талантом. А ты все видишь шиворот-навыворот.
— Я вижу то, что мне следует видеть, — ответил Далу. — Я предпочитаю, чтобы в моих работах было больше вкуса.
Ренуар возмутился:
— Да разве скульптура чего стоит, если к ней не хочется прикоснуться? Особенно если это статуя обнаженной женщины. А ты предпочитаешь напыщенные пародии на античность. Ты решил стать модным скульптором, делать портреты светских красавиц и прилизанные ню, словом, как сказал Дега, заниматься скульптурным блудом. Чтобы носить шелковый цилиндр и пальто на меху, разгуливать с тросточкой и в желтых перчатках, а на всех нас, кому меньше повезло, смотреть с презрением.
— Салон принял мою работу, — гордо заявил Далу.
— Вот именно, — сказал Ренуар. — Твое самолюбование не имеет предела.
Далу побледнел. Казалось, Далу сейчас бросится на Ренуара. Но вместо этого Далу повернулся к Моне и сказал:
— Если ты действительно близкий друг мосье Ренуара, каковым себя считаешь, ты должен оказать ему услугу и посоветовать бросить живопись. Ты же видишь, что у него нет никакой надежды на успех.
Моне пожал плечами:
— Да все, кто хотят творить, — безумцы. — Он взял в руки голову «Миньон». — Мне она нравится. У нее красивое, волевое крестьянское лицо.
Далу, желая показать, что и он может быть справедливым, взглянул на «Миньон» и похвалил:
— Это уже лучше. Тут чувствуется реализм. И почему ты, Роден, тратишь время на монументальные произведения, которые никому не нужны, когда мог бы делать вот такие наивные, очаровательные головки? И где ты только выискал такую натурщицу? На танцульке, что ли? Или на цветочном рынке? А может, на панели? Или в каком-нибудь «приюте любви»?
— Какая тебе разница, — ответил Огюст.
Далу сказал:
— Она не похожа на профессиональную натурщицу. Это что, твоя любовь?
Огюст молчал.
— Хорошенькая, — продолжал Далу. — Не какая-нибудь тощая прачка или замухрышка-мидинетка. У нее красивое лицо. Сестра?
— Моя сестра умерла.
— Может, у тебя есть сводная? Ты вроде говорил.
— Эта девушка мне не родственница.
— Чего прятать ее от нас? Она очень хорошенькая.
Фантен оборвал его:
— Перестань, Далу. Нечего завидовать. А лицо и верно прекрасное.
— Точно, — подтвердил Ренуар. — Можно, я ее понесу?
Огюст кивнул.
Они принялись складывать на повозку вещи, и Далу с Фантеном обнаружили «Человека со сломанным носом». Далу он сразу не понравился, Фантен восхитился, а Дега усмехнулся.
— Право, не знаю, Роден, — сказал Дега, — умеешь ли ты замечать прекрасное, но на уродливое у тебя просто талант. Это же гротеск.
— Именно таково было мнение Салона, — ответил Огюст. — Его отвергли.
Дега пожал плечами:
— Это понятно. Он противоречит общепринятым нормам.
Фантен ощупал «Человека со сломанным носом», восхищаясь грубой моделировкой и особенно носом, и спросил:
— Можно мне его нести?
Огюст колебался.
— Ты мне не доверяешь? — удивился Фантен. — Или хочешь, чтобы его взял Далу?
— Тебе я доверяю. А Далу нет, — коротко ответил Огюст.
Они уже почти закончили укладывать вещи, когда обнаружили бюст отца Эймара. Ободренный интересом Фантена и Ренуара, Огюст пояснил, что сделал эту голову в монастыре.
— Да это выдающаяся вещь! — сказал Фантен. — Почему ты ее не выставишь?
— Где? Салон отверг «Человека со сломанным носом», а он лучше.
— Они еще не созрели для таких вещей, — заметил Фантен.
Огюст сухо прибавил:
— Большинство людей для них не созрело. Отец Эймар говорил, что ему нравится, а когда умер в прошлом году, его семье бюст не понадобился, и они отдали его мне.
Теперь все вещи были погружены, и «Вакханку» осторожно уложили в повозку. Огюст закутывал ее влажными тряпками, а Ренуар разглядывал и говорил:
— Вы только посмотрите, какой совершенный у нее живот, какая прекрасная грудь! У нее не классически правильный профиль, но ясно, что это благородная натура. А какой зад! Да это само совершенство!
Энтузиазм Ренуара был столь искренним и заразительным, что все расхохотались, даже Далу и Дега.
Каждый нес что-нибудь в руках, и в дверях они любезно пропускали друг друга. Сейчас их, таких разных, объединил дух товарищества. Тут они были членами одной корпорации. Ренуар с любовью прижимал к себе «Миньон»; Фантен осторожно нес «Человека со сломанным носом»; Далу нагрузился инструментами; Легро нес зеркало, которое наверняка бы разбилось в повозке, подпрыгивавшей на неровных булыжниках мостовой; Дега достался самый легкий предмет — бронзовая статуэтка матери и дитя; сильный Моне помогал Огюсту тащить тележку.