Но когда Роза привела в спальню маленького Огюста, дедушка и бабушка сразу оживились — в этом малыше заключался весь смысл их жизни.
Следующие несколько дней Огюст бродил по Парижу в поисках работы. Как-то в один из промозглых дней он встретил Фантена, который оставался в Париже во время осады.
Они остановились на улице Бонапарт, у церкви Сен-Сульпис, в которую попал немецкий снаряд, и Фантен, захлебываясь, рассказывал новости о друзьях. Он говорил заинтересованному Огюсту:
— Удивительно, как все перепуталось. Вот, например, Мане, какой был ярый республиканец, а пошел добровольцем в артиллерию национальной гвардии, а Дега — ярый противник республики — записался в пехоту национальной гвардии, и его из-за плохого зрения перевели тоже в артиллерию. Так вот, были у них разные взгляды, а оказались они в одном месте. Или Ренуар, ты знаешь — мухи не обидит, и тот не выдержал, пошел добровольцем, хотел прямо в бой, а его назначили к кирасирам, ходить за лошадьми. А он в этом ничего не смыслит — он их даже не пишет, — и, как я слыхал, ему и выстрелить не пришлось ни разу.
— Ну а остальные?
— Легро перед самой войной перебрался в Лондон, преподает, и Моне туда же подался от военной службы. Сезанн по той же причине вернулся в Экс, так мне вроде говорили, а Далу откупился от военной службы.
— А ты?
— Меня не взяли. Здоровье. Сказали, что слабые легкие. — Огюст подумал, что по виду не скажешь, но промолчал.
А Фантен все не умолкал:
— Осада была просто ужас. Одно время казалось, что немцы совсем разнесут Париж. Я и не надеялся, что кто-нибудь из нас выживет. А ты что думаешь делать, Роден? Ведь не собираешься вернуться к Каррье-Беллезу? Я слыхал, что он вовремя перебрался в нейтральную Бельгию, в самом начале войны.
Огюст пожал плечами. После пребывания в армии руки огрубели и были обморожены, и он сомневался, что когда-нибудь сможет снова лепить. И все же жаждал доказать с помощью искусства, что немцы не сломили его дух.
Фантен спросил:
— Ну, как там, в национальной гвардии?
— Холодно. Очень холодно. До сих пор не согрелся.
Спустя неделю Каррье-Беллез предложил Огюсту работу в Брюсселе. Огюст хотел было отказаться, он презирал и эту работу и самого Каррье-Беллеза, но в кармане не было ни сантима, а в Париже все еще не хватало еды, и он был бы лишним ртом в семье, да, кроме того, сколько он ни искал работу, так ничего не мог найти. Выхода не было, и пришлось принять предложение.
Все родные были огорчены, даже Папа, он так радовался возвращению Огюста.
Утром, в день отъезда, Папа вдруг расцеловал его в обе щеки, похвалил его новую бородку и сказал прерывающимся голосом:
— Мой дорогой мальчик, ты ведь ненадолго в Брюссель? Скоро вернешься?
— Да, Папа, — сказал Огюст. — Всего месяца на два, на три.
Роза было заплакала, но, увидев, что Огюст нахмурился, сдержалась.
— Ты будешь нам писать, дорогой? — спросила она.
— Я буду писать вам всем, — ответил он.
— Пиши Розе, этого достаточно, — сказал Папа. — А тетя Тереза будет читать нам письма.
— Не беспокойтесь обо мне, — сказал Огюст, — ничего со мной не случится.
Они стояли у кровати Мамы, и Мама, собравшись с силами, сказала:
— Что ж, будем ждать.
Огюст с беспокойством смотрел на Маму. Его мучило предчувствие, что если он уедет, он уже не увидит ее, такая она была истощенная и слабая. Но поздно менять решение, да и деньги нужны как никогда.
Роза приподняла пятилетнего маленького Огюста и сказала:
— Поцелуй папу, деточка.
Маленький Огюст подчинился, но губы у отца были словно неживые.
Огюст, почувствовав, как ребенок сжался в комок, принялся раскачивать его на руках, мальчик улыбнулся, и все тоже засмеялись, даже Мама. И вдруг большой Огюст и маленький Огюст бросились друг другу в объятия, — это было их первое искреннее объятие за всю жизнь, и Роза прошептала:
— Береги себя, дорогой. Очень тебя прошу.
Огюст ответил:
— Хорошо. Я скоро вернусь. Как только удастся что-нибудь скопить.
Папа сказал:
— Все парижане возвращаются в Париж.
— Даже те, что родились в Нормандии? — спросил Огюст.
— Господи! Да хоть в Лотарингии! — воскликнул Папа и бросил лукавый взгляд на Розу. — Эх, будь сейчас жива святая Жанна, ни за что бы не отдали Лотарингию пруссакам. Этим подлецам.
Мама протянула сыну руку и, не скрывая своих чувств, что случалось редко, тихо сказала: