Ван Расбург предложил:
— А почему бы вам не взять отпуск? Например, поехать в Амстердам? Посмотреть на Рембрандта?
— Нельзя, — сказал Огюст. — Не могу себе позволить.
— У нас достаточно готовых работ. А если не будет хватать, я могу нанять кого-нибудь в помощь.
— У Каррье-Беллеза?
— Можно и у него. Ведь мы платим больше, чем он.
— Наймем копииста, подмастерья, непризнанного, какими были сами, и будем эксплуатировать?
— Мы будем платить. Нет ничего унизительного в том, чтобы быть подмастерьем. Сумеет продавать собственные работы, пусть их подписывает.
— О, как вы благородны. Как тогда, когда подсчитали, что в Бельгии будете продавать куда больше, чем во Франции.
— Я не виноват, Огюст, что Франция такая отсталая страна.
Огюст укоризненно посмотрел на Ван Расбурга, уверенный, что в глубине души его партнер издевается над ним, но Ван Расбург смотрел на него искренне и без тени насмешки.
— Вы очень утомлены, — упрашивал Ван Расбург. — Вам действительно необходим отдых. Умоляю вас, друг мой, пока мы с вами окончательно не поссорились, поезжайте в Амстердам. Вам нравится Рембрандт, и вы будете очарованы им, когда увидите его в Рийксмузеуме. Самые лучшие его работы там. Поезжайте на неделю. То, что будет сделано без вас, поделим пополам.
Огюст, уже сдаваясь, все еще сомневался.
— А в следующем году сможете поехать в Италию. Мы поднимем наши цены.
— А это не уменьшит спрос?
— Не думаю. Огюст, сколько вам лет?
— Тридцать три. — Последние несколько дней, после письма Дега, ему казалось, что он уже глубокий старик.
Ван Расбург достал из кармана сто франков. Подарок на прощание. На путевые расходы. И отмахнулся, когда Огюст начал благодарить. Вернувшись, Огюст будет работать с еще большим усердием.
Вечером Огюст сказал Розе, что на несколько дней уедет в Голландию.
— Деловая поездка, — пояснил он, заметив ее растерянность.
Она спросила:
— А что я буду делать, пока тебя нет?
— Ты будешь присматривать за мастерской. По возвращении я буду больше работать здесь, — сказал он.
Она с трудом сдерживала слезы. Огорченная, испуганная, она прижалась к нему, словно ища у него защиты. Но он не отвечал на ее ласки. Он думал о том, что ему в первую очередь надо посмотреть в Амстердаме.
Огюст уехал на следующее утро. «Вернусь примерно через неделю» — вот и все, что он сказал ей на прощание. Роза чуть не плакала. И за что он к ней так несправедлив? Когда дверь за ним закрылась, она опустилась на колени и молила святую деву о прощении. Будь они женаты, этого никогда бы не случилось, но разве тут ее вина?
Огюст быстро шагал по улице, он боялся, что смягчится и повернет назад, чтобы попросить у нее прощения за свою грубость. В конце улицы обернулся в надежде, что она стоит в дверях, он хотел помахать ей на прощание. Ее не было на пороге, и ему стало досадно, но он ведь сам запретил провожать: не любил сентиментальностей. Это к лучшему, что он не вернулся. Путь лежал и Амстердам, город, где его ждало столько удовольствий.
Глава 17
Огюст приехал в Амстердам и сразу направился в Рийксмузеум. Медленно прогуливался он по залам с самой богатой коллекцией картин Рембрандта, какую он когда-либо видел. Он был чуть ли не единственным посетителем музея. Глядя на все это богатство, он думал: собрать бы тут произведения Рембрандта, рассеянные по всему свету. Жаль, что нельзя, думал Огюст, хотя и рад был раньше повидать Рембрандта в Лувре.
Плохо освещенные, тесные залы раздражали его. Многие картины сильно пострадали от времени. Толстый слой лака не мог скрыть трещин; это особенно бросалось в глаза в «Ночном дозоре», главном украшении Рийксмузеума. Краски на картине выцвели и приобрели грязноватый оттенок. Рама была старомодной. Даже некоторые великолепные карандашные наброски покрылись пылью и пятнами.
Он вспомнил Ренуара и Дега, которые не всегда разделяли его восхищение Рембрандтом. Ренуар считал голландца чересчур меланхоличным, а Дега полагал, что он недостаточно меланхоличен. Огюст вспомнил слова Ренуара: «На его картинах почти не сыщешь хорошенькой женщины, в палитре преобладают грязноватые тона, у него так много черного, и мне не нравится его мазок». Он вспомнил, что Дега, который стоял рядом, добавил: «Ты просто не разобрался: то, что Рембрандт великий художник, — это общеизвестно. Да, я признаю, что рисунок у него превосходен, когда он действительно знал, чего хотел, но Энгр мне больше по душе — такая чистота линий. Это нельзя не признать. Его картины скульптурны».