Его стала утомлять la belle Italia. Все те же вечные разговоры о «золотом свете», а дождь льет не переставая. Ему недоставало тонкости французской кухни и французских соусов. Кругом только и было разговоров, что о Данте, Микеланджело, Донателло, но современного искусства Огюст не видел нигде, а музеи заполняли почти одни французы и англичане; изредка встречались американцы. Но жизнь здесь недорога, с благодарностью думал он, он сможет увидеть все, что его интересует, и некоторые итальянцы столь очаровательны, что глаз не отведешь. Величавость женщин — украшение этой нации, думал он, и это несколько скрашивает напыщенность мужчин.
На третий день Сантони, как и обещал, появился на пьяццо Дуомо. Его сопровождал друг, которого он представил как Витторио Пеппино, гида. Пеппино, тоже высокий и красивый, был еще более подходящей моделью.
Пеппино благосклонно согласился показать Огюсту Флоренцию — за двадцать франков в день.
— Нет необходимости. Я и сам найду дорогу, — ответил Огюст.
Пеппино пришел в бешенство. Он заорал на отличном французском языке:
— Эти мне французы! С тех пор как проиграли войну, ничего не тратят, а все отдают пруссакам!
Но Огюст не оскорбился: у Пеппино была восхитительная осанка, а поза, которую он принял, была необычайно выразительна. Подумав, что Пеппино оскорбляет его и лепить его будет затруднительно, Огюст пошел от них прочь, но Сантони ухватил его за рукав и объявил:
— Вы очень нравитесь моему другу.
— Нравлюсь? После такой-то сцены?
— Конечно, нравитесь. А иначе стал бы он выходить из себя!
Пеппино произнес с великолепным жестом всепрощения:
— Возможно, я соглашусь на ваше предложение за десять франков.
— Я вам ничего не предлагал, — ответил Огюст.
— Но ведь вам наверняка нужна помощь, — сказал Сантони. — Вы в чужом городе, мой друг. Вам надо познакомиться с Флоренцией, с ее искусством.
Огюст сказал:
— Мне не нужен гид.
— Гид нужен всем! — заявил Пеппино с новым великолепным жестом.
Огюст подумал, что такого выразительного тела, как у Витторио Пеппино, он еще не видел.
— Что вы предпочитаете — «Quatrocento» или «Cinquecento»?
И, заметив непонимающее выражение на лице Огюста, гид пояснил:
— «Cinquecento» — это шестнадцатый век, век Микеланджело, расцвет Возрождения.
— Я сам найду, что мне надо, — сказал Огюст.
— Вы еще пожалеете, — пригрозил Пеппино.
— Пожалею так пожалею, ничего не поделаешь, — ответил Огюст. Но застывший в горестно-великолепной позе Пеппино поразил его так, что желание лепить гида превозмогло все остальное. Он сказал: — Мосье Пеппино, если вы когда-нибудь приедете в Париж, я буду рад с вами увидеться.
— В Париж? Сантони сказал, что вы из Бельгии.
— Я работаю в Бельгии. Но со временем вернусь в Париж, может быть, очень скоро. — Огюст дал итальянцам адрес отца.
Пеппино крепко вцепился в рукав Огюста и не отпускал, пока тот не объяснил, что он скульптор. Пальцы Пеппино тут же разжались, словно его внезапно разбил паралич. Все известные Пеппино скульпторы были бедняками.
— Да нет, я заплачу, — сказал Огюст.
— Заплатите? Сколько?
— Пятьдесят франков. Сто франков. — Это было безрассудство, но Огюст решил проявить щедрость. Он не мог выделить на это и десяти франков, но хотел казаться настоящим скульптором.
— А откуда нам знать, что вы столько заплатите?
— А откуда мне знать, что вы стоите того, чтобы вас лепить? Вас обоих?
Пеппино минуту обдумывал сказанное, затем взглянул на Сантони, который медленно кивнул. Пеппино написал адрес и подал его Огюсту.
— Мой брат живет в Риме. Вы можете разыскать нас через него.
Они расстались, думая, что никогда больше не встретятся, хотя — кто знает?
Огюст отправился в галерею Уффици и дворец Питти, самые знаменитые музеи Флоренции, и, хотя там хранились картины художников, которых он уважал, — Тинторетто, Рафаэля, Тициана, Рубенса, Боттичелли, — его утомило это непрерывное поклонение мадонне и святым. Вне сомнения, великие произведения, думал он, но однообразие убивало силу их воздействия. Он решил, что одна из тайн действительно великого искусства заключается в его разнообразии.
У него уже пропало было всякое желание смотреть что-либо еще, когда он добрался до скульптур Кановы. Они ему понравились. Обнаженные женские фигуры Кановы пластичны и полны жизни, думал он. И вдруг его охватило желание увидеть другие скульптуры, увидеть «Давида», любые творения Микеланджело.