— «Бронзовый век», — раздумывая, повторил Огюст. Он отложил в сторону прут, который больше всего беспокоил Ван Расбурга. И представил себе фигуру без опоры, как гимн человеческой плоти. Одновременно она станет более поэтичной. Впервые за долгое время Огюст улыбнулся. И молча убрал копье.
— А он красивый, — прошептала Роза.
— Ну как, вам стало лучше? — удовлетворенно сказал Ван Расбург.
— Мне бы выставиться в Париже. Знаете, Жозеф, вы правы, бельгийцы мне завидуют, потому что я француз. Если бы парижский Салон его принял, — продолжал Огюст, — я был бы отомщен.
— Вам потребуются огромные связи, — сказал Ван Расбург.
Огюст преобразился. Сама мысль о возвращении в Париж была бальзамом.
— Значит, конец нашему партнерству, — сказал Ван Расбург.
— Мне очень жаль, Жозеф, но что поделать? Я и так слишком долго отсутствовал.
— А если они отвергнут статую? Это возможно…
— Вполне возможно, мой друг. Они и раньше отвергали все, что я представлял. Но нужно же когда-нибудь решиться. Если я не решусь, никогда себе этого не прощу.
— А всего пять минут назад вы хотели уничтожить статую, — сказал Ван Расбург, изумляясь человеческому непостоянству.
— Я назову ее «Бронзовый век». Это более доступно пониманию.
— Я не против того, чтобы расторгнуть наше партнерство, — сказал Ван Расбург, — только в настоящий момент, Огюст, я не смогу выплатить вам все наличными.
Огюст промолчал, он решил, что Ван Расбург пользуется этим предлогом, чтобы помешать расторжению их соглашения.
Наступила мучительная пауза, и тогда Роза спросила:
— Значит, дорогой, мы вернемся в Париж? Навсегда?
— Да. Только нет денег.
— Ты потратил все, что скопил, на натурщика? — спросила она.
— Послушай, — прервал он, покраснев от раздражения. — Тебя это не касается.
— Извините. — Ван Расбург направился к двери. В дверях он сказал: — А скульптура отличная. Помните об этом, Огюст.
Когда шаги Ван Расбурга затихли, Роза сказала Огюсту:
— А будь у нас тысяча франков?
— Перестань болтать! Откуда у меня столько денег?
— Но этого достаточно?
— Мне хватило бы и пятисот.
— Ты и меня возьмешь?
— Да! Но чего болтать попусту.
Роза медленно подошла к шкафу, достала старую сумку, на миг, как величайшую драгоценность, прижала ее к груди и бережно подала Огюсту. Он едва поверил своим глазам, увидев, сколько оттуда посыпалось денег: грязные металлические франки, истрепанные, связанные в пачку банкноты, монеты в десять су, монеты в сорок су, многие до того истертые, что не понять, какого они достоинства, почерневшие от времени луидоры. «Их собрала ее любовь», — подумал Огюст, почувствовав внезапный укор совести. Но тут же рассердился: как она посмела утаить это от него?
— Откуда они у тебя?
— Я шила в твое отсутствие и откладывала.
— Я больше года никуда не уезжал.
— Дорогой, но когда ты лепишь, то все равно что в отъезде. Тут, верно, около тысячи франков. — Это прозвучало как вопрос, на который она ждала ответа.
— Целая тысяча? — Он не верил.
— Думаю, девятьсот пятьдесят. Я откладывала с тех самых пор, как приехала в Брюссель. Почти шесть лет.
Ему стало стыдно, но не мог же он просить у нее прощения за свою грубость. Он скульптор, не муж.
— Милая Роза, видно, мне никогда тебя не понять.
— Теперь ты счастлив, дорогой?
— Почти, — ответил он. — Теперь я могу выставляться в Париже.
— Мы вернемся туда?
— И как можно скорее. — Он задумался и вдруг отдал ей деньги. — Не могу их взять. Спасибо тебе, но не могу. Ты отрывала от себя, а что я дал тебе взамен?
Роза хмыкнула и заметила с крестьянской проницательностью:
— Тебе очень идет, Огюст, когда ты такой серьезный.
— Я всегда серьезный, когда меня что-то волнует.
Они грустно улыбнулись друг другу. Роза отдала сумку с деньгами ему в руки. «Его замечательные, сильные, прекрасные руки», — думала она. Он притянул ее к себе. Она чувствовала, как пальцы впились ей в ладони, огрубевшие от домашней работы и ухода за мастерской. Какая радость быть ему полезной! Огюст поцеловал ее, и она подумала: «Господи, как я его люблю!»
— Другой такой, как ты, нет, милая Роза, — сказал Огюст, — пожалуйста, всегда оставайся такой. — Ее щедрость глубоко тронула его, правда, она не явилась неожиданностью. Он вдруг нахмурился. Почему она так плохо одета? — Отчего ты всегда носишь только черное и серое? Ты ведь знаешь, что я люблю яркие цвета.
Роза опустила глаза и покраснела.