Он узнавал места, знакомые с детства. Здесь не было такой нищеты, как на улице Муффтар или в рабочем Сен-Дени, но это был тоже бедный район. Уродливый железный балкон. Маленький каменный дом, сырой и холодный, источал запах бедности.
Огюст постучался. Дверь открыла тетя Тереза. Он догадался, что его поджидали. Она спокойно и сдержанно обняла племянника.
«Должно быть, Роза попросила Ван Расбурга написать домой, — подумал он. — Хотя их партнерство и окончилось, хорошо, что Жозеф это сделал, сам он не решился написать — только расчувствовался бы, а это ни к чему».
— Входи, — сказала тетя Тереза, заметив его колебание. — Папа ждет тебя.
— Ну как он? — спросил Огюст, не двигаясь с места.
— Для его возраста неплохо.
Ему трудно было заставить себя спросить о маленьком Огюсте — это было бы признанием своей вины, проявлением любопытства и нетерпения.
— А что же ты не спрашиваешь о сыне? — спросила тетя Тереза.
— Я никогда от него не отказывался, — сказал Огюст.
Тетя Тереза совсем высохла, и походка стала нетвердой, как у старухи, но держится еще молодцом, и глаза сияют, как прежде.
— Верно. Ты его содержал. Это уже кое-что, — сказала тетя Тереза.
— Но этого мало? — спросил Огюст.
— Дорогой мой, не заставляй Папу ждать. Он и так волнуется.
«Не больше, чем я», — подумал Огюст и последовал за тетей Терезой в кухню. Папа всегда чувствовал себя здесь уютней всего. Сейчас, как и в былые времена, он сидел во главе стола и курил трубку. Она пахла столь тошнотворно и выглядела такой древней, что Огюсту показалось, будто это та самая трубка, из-за которой они поспорили, когда Папа позировал ему. Заметив Огюста, Папа вздрогнул и страшно побледнел.
Папины бакенбарды, как у Луи-Филиппа, превратились в реденькую желтоватую бородку. Тяжелые, массивные черты лица осунулись и заострились. Он сидел ссутулившись. Куда только подевались его широкие плечи, мускулистые грудь и руки, которыми он так гордился, он весь уменьшился в размерах, словно фигура из глины, в которой разрушился каркас. «Старость жестока, — думал Огюст, — часто более жестока, чем смерть».
Наступило долгое молчание. Папа напряженно вглядывался в Огюста, и тот смутился, а потом понял, Папа смотрит так потому, что плохо видит. Совсем ослеп, с ужасом подумал Огюст. Он знал, что у Папы неважное зрение, но все равно это было для него неожиданностью. Папины глаза были пронзительными, ярко-синими и невидящими, и все же они вопрошали: почему ты так долго пропадал? Огюст повернулся к тете Терезе выговорить ей за то, что она не сказала ему о Папиной слепоте, но Папа неуклюже потянулся к нему, чтобы выполнить торжественный ритуал детских лет — поцеловать его в обе щеки.
— Какая у тебя отличная борода, Огюст, — сказал Папа.
— Спасибо, Папа. Такая же, как у тебя.
— Теперь ты навсегда останешься дома?
— Навсегда.
— И будешь жить, как все?
— А разве я жил иначе! — Папа словно не слышал его.
Но тут сердце Огюста дрогнуло. Перед ним стоял подросток, неуклюжий, смущенный. И это маленький Огюст! Как вырос! Мальчик точно такой, каким был он сам в детстве: щурит глаза, и у него те же повадки, хотя вырос он без отца. И хотя лицом сын пошел в мать, расцветка у него моя, рассуждал про себя Огюст, и движения, и походка, и мои руки, квадратные, сильные, с толстыми короткими пальцами — вон как прижал их к бокам, будто хочет, чтобы они отпечатались. Наверное, от смущения. А может, у него есть и способности, вдруг с надеждой подумал отец. Неожиданно он всем сердцем потянулся к сыну. И тут же подумал: нельзя быть таким чувствительным.
— Огюст, будь хорошим мальчиком и поцелуй папу, — сказала тетя Тереза.
Маленький Огюст послушно обнял отца, но был неподатливым, как сухая глина. Своими сильными руками Огюст вдруг схватил мальчика, прижал к себе и глубоко вздохнул — нелегкая это была победа над собой, — а мальчик по-прежнему оставался холодным и равнодушным. Тетя Тереза забеспокоилась, она боялась, что Огюст рассердится. Но тут отцовская борода защекотала мальчика, и он рассмеялся.
— Господи! — воскликнул Папа. — Как давно я не слыхал смеха.
— Мы должны поехать на пикник, — предложил Огюст. — Ты куда хочешь поехать, малыш?