— В Булонский лес, — предложил мальчик.
— Далеко, — заметил Папа.
— Можно на омнибусе, — сказал Огюст. — А потом погуляем в лесу и на Больших бульварах.
Мальчик спросил:
— А можно на большом желтом омнибусе? Запряженном парой лошадей?
— Конечно! — сказал Огюст и договорился с тетей Терезой, что она приготовит обед к их возвращению.
Маленький Огюст хотел сидеть рядом с кучером, а Огюст не разрешил. Мальчик в недоумении посмотрел на отца, но тот остался тверд.
По Булонскому лесу разъезжало множество экипажей, ландо и колясок, и маленький Огюст спросил, почему они тоже не наймут экипаж.
— Мы так и сделаем, — сказал Огюст старший. — Но сначала, малыш, надо погулять.
Папа согласно кивнул, и мальчик, который с уважением относился к дедушке, успокоился. Огюст поддерживал Папу под локоть, а сын держался за его руку. Огюст рассказывал Папе обо всем, что происходит вокруг.
И Папа с прежней живостью сказал:
— Когда немцы осадили Париж, Булонский лес был в ужасном состоянии, а когда пруссаки в своих остроконечных касках маршировали по Парижу, мы закрыли все окна и двери. Никто не хотел на них смотреть. Да, ведь я совсем забыл, ты после этого был в Париже.
— Но очень короткое время, Папа.
— Нет-нет, я совсем не против того, что ты уезжал в Брюссель.
Солнце скрылось за горизонтом, похолодало. Огюст взял экипаж. А когда Папа забеспокоился о расходах, Огюст ответил, что не надо экономить, тем более на пикнике, да еще в такой день!
— Ну, что я тебе говорил? — шепнул Папа маленькому Огюсту. — Теперь Огюст вернулся, и дела пойдут по-другому.
Маленький Огюст спросил:
— Отец, это немцы разрушили твою статую?
— Откуда ты знаешь о статуе? — удивился Огюст.
— Мама сказала. Это не они ее разрушили, нет?
— Нет, малыш, нет.
Папа подтолкнул локтем внука и сказал:
— Ну-ка скажи отцу, кем ты будешь, когда вырастешь.
Мальчик заколебался, но потом спросил отца:
— А ты не рассердишься?
— Конечно, нет, малыш.
— Когда я вырасту, — сказал мальчик, старательно выговаривая слова, словно заучил их наизусть, — я буду таким, как мой отец.
Огюст не знал, что сказать, и Папа первый нарушил молчание:
— Какой прекрасный экипаж ты выбрал. С тех пор как уехала Роза, мы ни разу не ездили на пикник.
— Почему же? — удивился Огюст.
— Не могли себе позволить, — ответил Папа. — Цены все растут. Литр вина теперь не семьдесят сантимов, а целый франк, а сахар подорожал с семидесяти до девяноста сантимов. Раньше Тереза покупала кофе по два франка за фунт, а теперь по три двадцать пять, и мы почти совсем не покупаем мяса. Масло, сыр и яйца нам тоже не по карману. Я надеялся, что дела изменятся к лучшему, а они, наоборот, все ухудшаются. И сколько я на своем веку перевидал всяких правительств! Я родился, когда Наполеон был императором, а в 1815 году наступила монархия, а потом всякие перевороты в 1830, 1848, 1851 году, когда пришел Наполеон III, и потом опять в 1870 году. Много я повидал на своем веку всяких правительств. Уж думаешь людям надоело, так нет, никогда ничему не научатся. А теперь вот снова ходят слухи о новом перевороте.
— Я думал, Франция сейчас процветает.
— Мелкие буржуа процветают — это точно. А наш президент Мак-Магон — роялист и маршал. Говорят, он хочет стать императором.
— Казалось бы, после Наполеона III все сыты по горло императорами.
— Господи, он-то умер, да идея жива.
— Папа, с каких это пор ты стал так интересоваться политикой?
— Ну а чем же мне еще интересоваться?
Когда взрослые замолчали, мальчик спросил:
— А мама скоро приедет?
— Приедет, как только подыщем квартиру, — ответил Огюст. — Сейчас она присматривает за моими статуями в Брюсселе.
Экипаж остановился у дверей. Поездка стоила дороже, чем рассчитывал Огюст, но он и виду не подал. Ведь это особый день. Сумерки опустились на Париж, и Огюст вдруг загрустил: как много времени он провел вдали от Папы, маленького Огюста и любимой тети Терезы! Его одолевали предчувствия, что «Бронзовый век» и здесь подвергнется осмеянию. Тут он заметил слезы в глазах Папы.
— Что с тобой? — спросил он.
— Ничего, ничего, — ответил Папа. — Большая эта статуя, которую ты собираешься показывать в Париже?
— Это мужская обнаженная фигура. В человеческий рост.
— Ах, вот как, — понимающе сказал Папа. — Но это не Христос?
— Это вообще не святой, просто мужчина, молодой мужчина.