Но не тут-то было!
Лишь только чукотское сознание отправилось к Полярной звезде, как сокрушительный удар обрушился Ягердышке на физиономию. Он открыл глаза и увидел перед собою дырявую голову Кола. Бала стоял поодаль, с интересом рассматривая плакат, трактующий о правилах пожарной безопасности на английском языке.
— Что, — с издевкой прошипел Кола, — думал, от нас в Америке скроешься!
— Чего надо? — твердым голосом спросил Ягердышка и схватился за нательный крестик.
— Чтоб ты сдох! — зловеще выдавил Кола.
— Господи, да что же это такое! — вскричал чукча. — Что же эти уроды ко мне пристали?! Неужели, Господи ты Всемогущий, не можешь отыскать для них подходящего места, где много кипящей смолы?!
Ягердышка соскользнул с кровати и встал на колени, уперев лоб в пол.
— Не могу более, Господи, такие мучения принимать! — зашептал чукча.
— Шепчи-шепчи! — ухмылялся Кола, а Бала все рассматривал плакат.
Ягердышка продолжал молиться, пока на его затылок не обрушился выдающейся силы удар.
— А-а-а-а! — завопил чукча, пытаясь сфокусировать зрение. — А-а-а-а!
За первым ударом последовал второй, а далее подошел Бала и добавил от себя в ухо, которое тотчас набрякло кровью.
— Что хотите?! — завопил Ягердышка, понимая, что может скончаться от побоев.
— Что хотим?! — захохотал Кола. — Смерти твоей!
— А что у тебя есть? — поинтересовался Бала. — Душу продашь?
— Нет, — испуганно ответил Ягердышка. — А вот Spearmint готов отдать весь, без остатка!
— Чего это? — спросил Кола.
— А это наподобие нашей смолы! Жевать можно. Только вкуснее! Американская!..
— Покажь! — протянул руку Кола.
— Вот. — Ягердышка вложил в ладонь Кола пластинку жвачки, а когда тот поднес ее ко рту, предупредил: — Развернуть надо! Бумажку не едят!
— Сам знаю!
Кола принялся жевать, и уже через мгновение его продырявленное лицо приняло благостное выражение.
— И много ее у тебя?
Ягердышка порылся в карманах и вытащил из них все, давеча подаренное американцами. Набралось пластинок двадцать.
— Вот! — протянул чукча.
— За эту кучку хочешь жизнь купить? — поинтересовался Кола, впрочем, незлобно.
— Покоя хочу, — признался Ягердышка.
— Хочешь покоя… — задумался каннибал и выдал свое решение: — Будет тебе покой. Раз в три дня станем приходить, а ты белую смолу приготавливай! Ровно такую же кучку! Не наберешь, пеняй на себя, бить будем!
— Согласен, — кивнул головой Ягердышка, хотя не знал, где сыщет такое богатство. Но три дня покоя!..
На том и порешили. Братья в сей же миг забыли о чукче и стали растворяться в пространстве, но со скандалом меж собой. Бала требовал законной доли. Последнее, что увидел Ягердышка, — как Кола съездил по физиономии Бала. Далее братья растворились окончательно, как сахар в чае.
Впервые за многие месяцы Ягердышка спокойно заснул.
Во сне он чувствовал какое-то смутное беспокойство, то чум ему снился родной, то Укля, а то вдруг светило в лицо огромным серебряным шаром Полярной звезды, которую, казалось, можно есть. Ягердышка даже поклацал челюстями, пытаясь откусить от мечты, но звезда вдруг исчезла, и во сне чукча заплакал…
— Чего плачешь? — раздался громкий голос над самым ухом.
Ягердышка открыл мокрые глаза и увидел перед собою толстого эскимоса в черном костюме и галстуке-удавке, с нависшим над узлом кадыком.
— Чего плачешь? — повторил эскимос, сняв с головы бейсболку. — Или не понимаешь по-эскимосски?
Ягердышка лежал с открытым ртом и думал о том, что старик Бердан не обманул его и в Америке живут богатые эскимосы. А этот, наверное, очень богатый — жирный и надменный!
— По-русскы понымаешь?
— И по-русскы, и по-эскимосски понымаю! — ответил счастливый Ягердышка.
Он сел в кровати и зачарованно уставился на жирного, как полярный гусь, гостя.
— А дразнытца не надо! — обиделся толстяк. — Я адвокат твой. Будем подавать прошение об политыческим убежище!
— Ты лучше по-эскимосски говори! — предложил Ягердышка. — Язык я этот знаю!
— Ты чукча? — поинтересовался адвокат, почесав кадык.
— Ага.
— Как звать?
— Ягердышка.
— Откуда язык эскимосов знаешь?
— Так я… Жена у меня эскимоска!.. А тебя как зовут?
— Меня зовут мистер Тромсе.
— Тромсе?! — удивленно воскликнул Ягердышка. — У нас так в стойбище шамана звали. Тромсе.
Толстяк еще раз оглядел Ягердышку и поинтересовался, кто его жена. Ягердышка ответил, что зовут ее Уклей, что взял ее вдовой.
— А что с Кола?
Далее чукча поведал о судьбе братьев Кола и Бала и только после рассказа понял, что жирный эскимос каким-то образом знает этих персонажей.
— Ты наш, что ли? — спросил Ягердышка.
— Я не ваш! — отчеканил адвокат. — Я — американец! Я отец шамана Тромсе!
— Неужели?! — воскликнул Ягердышка и бросился на грудь эскимоса.
Сие обильное проявление нежных чувств не обрадовало адвоката Тромсе, он оттолкнул Ягердышку на кровать и поинтересовался, жив ли еще старик Бердан.
— Жив-жив! — радостно уверил чукча. Я его щокуром кормил. Старый только…
— Будем подавать на политическое убежище! — повторил эскимос.
— А что это?
— Тебе этого знать не надо. Хочешь жить в Америке?
— Очень! — признался Ягердышка.
— Тогда меня слушать будешь! Слушать будешь во всем. Понял?
— Ага.
Более адвокат Тромсе не задержался и ушел по-деловому.
Вот это поворот, радовался Ягердышка. Надо же, в такой большой стране встретить родственника… Почти родственника… Не зря написано: неисповедимы пути Господни!
Поскольку делать было нечего, Ягердышка прилег на кровать и стал мечтать о том, что он станет таким же толстым и богатым, как адвокат Тромсе; как выпишет на новое место жительства жену Уклю, а родителям пошлет подарок… Какой подарок, он еще не придумал, а потому стал вспоминать о своем мишке, надеясь, что цивилизованные американцы не съедят зверя!
А потом чукча заснул…
И проспал он восемь часов.
И ничего не снилось ему в этот раз.
А разбудил его адвокат Тромсе, больно тряся за плечо.
— В суд идем! — предупредил. А когда испугавшийся Ягердышка стал оправдываться, что ничего противозаконного не совершал, жирный эскимос пояснил: — На политическое убежище подавать станем.
Он усадил Ягердышку в свежевымытый «Кадиллак», отчего чукча чуть не впал в столбняк, а когда добрались до здания суда, на его лице блуждала глупая улыбка.
Глядя на своего клиента, Тромсе вспомнил, как тридцать лет назад сам пересек Берингов пролив на утлой лодчонке, оставив на Родине брюхатую жену и двух оленей. Тогда он искренне верил, что заберет родственников, как только сможет, но Америка таила в себе столько соблазнов, что все его помыслы отложились до сего дня.
Ягердышка то и дело пытался потерять сознание лишь от одного взгляда на какой-нибудь многоэтажный дом, но жирный эскимос возвращал его в реальность болезненным щипком за ляжку.
Адвокат Тромсе втащил Ягердышку по лестнице в здание суда, в котором, глядя на мраморные колонны, чукча стал слегка выть, за что получил подзатыльник.
— Хочешь хорошо жить? — поинтересовался обозленный эскимос.
Ягердышка кивнул.
— Тогда возьми себя в руки и молчи!
На этих словах дверь в зал судебных заседаний открылась, и они вошли в огромное помещение с множеством пустых кресел. Лишь на возвышении, в центре огромного стола, сидела обезьяна, точно такая же, какую Ягердышка видел по телевизору в военкомате. Обезьяна была одета в толстые очки, белый парик и черное пальто. В руках она держала деревянный молоток.
Самое удивительное, что жирный эскимос поклонился обезьяне, а та, в свою очередь, блеснула белыми зубами.
Тромсе что-то заговорил по-английски, а Ягердышка принялся дергать адвоката за рукав, пытаясь узнать, зачем адвокат разговаривает с обезьяной. Эскимос незаметно отбивался, говорил все громче, но из английской речи чукча понимал единственное слово — «Yagerdishka».