Тем не менее события продолжались…
Пасть Арококо опять открылась наподобие собачьей обнажая вонючий зев. Кривые пальцы тисками схватили Грановского за кисть перебинтованной руки, подтянув ее к слюнявым деснам…
Перед экзекуцией Арококо Арококович опять сказал «гы» и трижды куснул раненую конечность.
Здесь близнецы услыхали такой душераздирающий крик, будто свинью резали неопытной рукой. После этого крика раздался следующий, и вовсе леденящий души, отчего близнецы твердо решили покинуть внутренние войска и возвратиться в деревню на должности трактористов.
Затем все стихло, и тишина беспокоила уши целых полчаса, пока братья собирались с силами, чтобы открыть камеру и посмотреть, что же все-таки там произошло…
На полу камеры лежал, скрючившись, полковник Грановский. Он был точно мертв, но что более всего поразило близнецов — это ушные раковины, ноздри и рот командира. Все естественные дырки на лице полковника были заткнуты его же пальцами, а стены камеры сплошь залиты кровью.
Подследственный стоял над жертвой и облизывал свинячьим языком свою харю.
Прапорщиков-близнецов он убил двумя выстрелами. Пули попали братьям точнехонько в сердца, и оба умерли почти одновременно. Старший тотчас, а младший двумя минутами позже. Таким образом, Чук и Гек прожили жизни одинаковые, вплоть до секунды продолжительностью, не очень выразительные и не слишком удачные судьбы, как оказалось…
Арококо Арококович далее действовал столь же решительно. Миновал следующую охрану, стрельнув дважды, выбрался на двор, сиганул через трехметровый забор и был таков…
Черномазый оставил после себя пять трупов, и сильный запах наступающего лета исходил от мертвых близнецов…
— Объявляли «Перехват»? — поинтересовался генерал.
— Объявляли.
— Ничего?
— Ничего, — подтвердил начальник изолятора. — Пацанов жалко.
— Жаль, — подтвердил Иван Семенович, вспомнив лица близнецов.
— А в коридоре земляникой пахнет, — зачем-то сказал начальник.
— Ага, — машинально ответил генерал, но что-то резануло его слух, и он почти закричал в трубку: — Всех на вскрытие! Вызовите этого… как его… ринолога! Специалиста по носам! Все проделать срочно и доложить! Ясно?!!
— Так точно! — ответил начальник, удивленный таким генеральским напором насчет ри… ухогорлоноса.
Повесив трубку, начальник изолятора попытался представить, что он скажет двоюродной сестре про смерть ее близнецов… Так ничего и не надумал…
А Иван Семенович, до крайности возбужденный произошедшим, вдруг как-то неожиданно расслабился телом и душой, вспомнив, что они с Машей идут в пятницу на балет в Большой. А еще он опять подумал, что ничего ревностного в душе его по отношению к службе не осталось. Как странно все это. То ревностность в служении Отечеству, то прохлада к родным берегам.
Старость, наверное, решил Иван Семенович, направив машину к дому…
Все следующее утро Никифор Боткин описывал криминальному художнику внешность красавца блондина, а тот, в свою очередь, фантазировал на бумаге.
Катерина находилась здесь же и давала небольшие поправки.
Выпив за завтраком полстакана брома, Боткин даже чувствовал к медсестре расположение и иногда обнимал ее за талию. К обеду в нем проснулось сексуальное желание, и он, сославшись на то, что усталость пришла в его еще не выздоровевший окончательно организм, расстался с посыльным генерала и попытался уединиться с Катериной в дальнем углу сада, желая овладеть ею, просто распнув у дерева.
Не слишком поддаваясь, Катерина все же обхватила руками ствол сосны, чувствуя, как Никифор елозит руками в ее нижнем белье.
— Так девка я?! — пытала медсестра, напрягая ягодицы и мешая Боткину.
— Не девка, не девка! — раскраснелся хирург.
— Вагина я ненасытная?!
— Нет, мышиный глаз! — трясся Киша.
— То-то!
Наконец Катерина расслабила ягодичные мышцы, выгнулась кошкой, обтачивающей коготки о древесную кору, и изошла соком.
Здесь Никифор почувствовал неладное.
Что-то не задалось в его мужественности. Мозг желал женской плоти, а тело было несостоятельно.
— Черт! — выругался Боткин, проделывая напрасно всяческие манипуляции.
— Не получается? — поинтересовалась Катерина.
В ответ Никифор только бессмысленно пыхтел.
Медсестра качнула попкой, отталкивая несостоятельного любовника, и в мгновение оправила нижнее белье.
— И очень хорошо! — резюмировала девушка. — Мозги останутся в целости и сохранности!
Надо было видеть потомка славных предков в данную минуту. Дрожащий, со спущенными штанами, открывающими совсем неприглядную, бледную немощь, хирург хлопал рыжими глазами и готов был разрыдаться немедленно.
Здесь Катеринина душа, любящая Никифора всяким, не выдержала и пролилась на мужчину теплотой.
Девушка обняла возлюбленного за шею, гладила его рыжую поросль, нащупывая рубцы, и приговаривала:
— Ну что ты, дорогой!.. Стоит ли волноваться из-за ерунды?..
А Никифор плакал тихонечко в ответ, пытаясь застегнуть брюки.
— Это бром все, — успокаивала медсестра. — Не рассчитал…
Неожиданно Никифор отпихнул подругу, сощурился зло и прошипел:
— Ну что, вагина, добилась своего! Исчерпала до дна!!! Да ты…
Не успев договорить фразы до конца, Боткин помчался к дверям больницы, обнаруживая неординарную прыть спринтера, и уже через двадцать пять секунд оказался в кабинете коммерческого директора, где заорал истерически, что эта больница принадлежит ему, что это внучатый прадед его строил клинику, что теперь новые времена, и: «Дайте хотя бы отделение!!!»
Безусловно, что другого пациента, вздумай он такое заявить, отправили бы в психушку, но, слава богу, директор был информирован органами МВД об уникальном пациенте-хирурге, а потому спокойно ответил:
— Отделение для вас готово! Еще денька три подышите в садике и за работу!
— Какое отделение? — оторопел Боткин.
— Хирургическое. Вы ведь хирург?
— Да, — совсем обалдел Никифор.
— Мы вам и пропуск уже заготовили.
Директор достал из ящика стола кусочек картона, заплавленньгй в пластик, и протянул Боткину.
— Поздравляю, коллега!
Никифор взял документ в дрожащие руки и обнаружил на нем свое фото, отчего истерика ушла из него, спина распрямилась и глаза засверкали гордо.
— Так-то!.. — спесиво бросил он и, добавив: — Я вам не коллега, — покинул кабинет заведующим хирургическим отделением Боткинской больницы.
Он забыл о неудачной сексуальной попытке напрочь и, словно петух-производитель, степенно появился на улице.
Здесь он неожиданно обнаружил Катерину в обществе генерала.
Мне сказали, что вы хорошо сегодня потрудились?
фраза показалась Никифору двусмысленной, и он быстро глянул на подругу.
— Портрет получился отменный! — пояснил Иван Семенович.
Боткин кивнул.
— Знаете, решил воспользоваться вашим советом и поехал было в ведомственную поликлинику, чтобы рентген сделать, но что-то меня остановило, и я решил отправиться к вам. Вы меня оперировали, аппарат ставили, вам его и снимать!..
— Он же пациент здесь! — удивилась Катерина.
Никифор на эти слова достал из кармана халата пропуск и двумя пальцами протянул его на обозрение медсестре. Девица охнула, а генерал улыбнулся.
— И правильно сделали! — определил Боткин. — Немедленно и начнем!..
Через два часа рука Ивана Семеновича была освобождена от винтиков-шпунтиков, а также от фашистского приветствия. Генерал сей момент удалился в туалетную комнату и справил малую нужду с помощью правой руки. Конечность хоть и плохо гнулась, доставляя болезненные ощущения, но за длительное время Иван Семенович впервые не облил стульчак и каплей единой, сходив по-снайперски…
Он обнял Никифора в благодарность и отбыл по служебным делам.
В автомобиле ему сообщили результаты экспертизы:
— …в носу убитых выстрелами из табельного оружия были обнаружены земляничные кустики со спелыми ягодами, — бесстрастным голосом сообщил мед-эксперт из «старых», ко всему привыкших трупорезов. — Всего восемнадцать штук.