— И не увидит никто, заходи в избу.
Кузьма тяжело поднялся на крыльцо, долго обметал веником снег с валенок. Войдя в избу, остановился на пороге, как чужой.
Не говоря ни слова и взглядывая испуганно то на мужа, то на отца, Настасья прошла на середину избы.
— Откуда, дедко? — оторвался от газеты Елизар. — Садись погрейся.
Он избегал глядеть ему в лицо. Было стыдно и больно видеть нищего, будто сам виноват был в его беде.
— Не признаешь, зятек! — горько укорил его Кузьма, все еще стоя на пороге.
Елизар бросил газету, вскочил с лавки.
— Да ты ли это, Кузьма Матвеич?
— Я самый. Проведать вот зашел. Примешь гостя, ай нет?
Елизар шагнул навстречу ему, схватил в обе ладони холодную негнущуюся руку.
— Гостям я завсегда рад, Кузьма Матвеич. Раздевайся скорее!
Помог ему снять пальто и шарф, обнял за плечи, повел к столу.
— Проходи садись. А ты, Настя, ставь живее самовар да беги в магазин!
Стараясь не греметь посудой, Настасья напряженно вслушивалась в разговор мужа с отцом и взглядывала на них украдкой, смахивая слезы со щек.
Отец хоть и состарился, но время не согнуло его. Как прежде, сидел прямо, развернув костлявые плечи и выпятив широкую грудь.
— Вот она, жизнь какая, Елизар Никитич! — говорил он, горестно покачивая острым носом. — От родной дочери милостыню сейчас принял. Что в песне прежде певалося, то ныне со мною и сталося…
— Обозналась она просто… — смущенно и угрюмо оправдывался Елизар.
Оба сидели рядышком на диване и беседовали вполголоса, положив локти на колени и даже не глядя друг на друга, будто соседи давнишние покурить сошлись. И говорили оба не о том, о чем надо. Один безучастно выспрашивал, а другой нехотя рассказывал, что видел в дороге, какие проезжал города, почем на станциях продукты…
Настасья успела сходить в магазин и забежать попутно на ферму, а они все сидели на диване и все так же разговаривали, не глядя друг на друга.
— Когда приехал? — спрашивал тихонько Елизар.
— Сей ночи. Посидел до свету на станции, а утром к Афонину Мишке чемодан снес да сюда вот и наладился…
— Попутчиков до Курьевки не случилось разве?
— Правду сказать, не искал я…
Настасья поставила на стол сковороду с жареной свининой, нарезала хлеба, подала рюмки и присела в сторонке на лавку.
Она и жалела отца и боялась, что в колхозе будут хуже относиться теперь и к мужу, и к ней, оттого что приняли они бывшего кулака. С робостью глянув на мужа, сказала отцу сухо:
— Садись поешь.
Елизар пропустил тестя за стол вперед себя, разлил с клекотом вино в рюмки.
— Ну со свиданием, Кузьма Матвеич! Давненько не виделись мы с тобой.
— В аккурат двадцать годов! — поднял Кузьма ходуном ходившей рукой рюмку и, боясь расплескать вино, быстро сунул ее под усы. Ел он не торопясь, но споро. После второй рюмки усталые глаза его ожили, а тонкий нос накалился.
— Хотелось и старухе повидать вас, да померла третьего году. — Заговорил он окрепшим голосом. — Вроде писал я вам про нее…
— Получили мы письмо это, — налил по третьей рюмке Елизар, — и про сыновей ты писал тоже…
— Сыновья у меня при деле! — с гордостью принялся раздваивать Кузьма сивую бороду на обе стороны. — В войну за храбрость награждены были неодинова Советской властью. Сейчас на должностях оба. Петр, тот в партии состоит, директором мукомольного завода назначен. Фома — десятником в леспромхозе, еще до войны техникум окончил. Как уезжали из дома, звали оба с собой. Ну, я так рассудил: оно, хоть и вышло от власти прощение мне, а кто ж его знает, как дальше дело пойдет… Чтобы помехи сынам никакой по службе из-за нас не было, отказались мы со старухой ехать с ними. Да и дом оставлять жалко было. Он у меня, пожалуй, получше был твоего-то! А как померла старуха, ничего мне стало не надо, продал все, да и поехал сюда, благо запрету нет. Может, думаю, дадут мне довековать здесь на родной сторонке…
— Ужели ты, Кузьма Матвеич, — прищурился на него зелеными глазами Елизар, — до сей поры слову Советской власти не веришь?
— Как можно не верить! — усмехнулся в бороду Кузьма. — Уж я-то знаю, насколько оно крепкое…
— Раз так, чего же боишься?
Старик вскинул на Елизара покрасневшие глаза.
— Слову нашей Советской власти верю я, зятек. А вот мне будут ли верить?
Нагнув крутолобую голову, Елизар спросил:
— Где жить думаешь?
— В Степахино, зятек, уйду. Звал меня к себе Афонин Михаил…
— Живи у меня! — приказал Елизар. — Нечего по чужим людям таскаться. И места, и хлеба хватит у нас…
Настасья встрепенулась испуганно.