Все на фермах возмущало Романа Ивановича — и заморенный скот, и духота, и грязь, и выцветшие прошлогодние обязательства в красных рамках, прибитые, словно в издевку, на покосившихся воротах коровника.
Но еще горше возмутили его придавленность и тупая покорность в лицах людей. Доярки сами, видать, больше всех испугались того, что натворили утром. Одни, завидев начальство из райкома, попрятались по углам, другие каменно молчали при встрече, третьи не поднимали виноватых глаз. Даже бедовая Настасья Кузовлева и та, ожидая кары, встретила Романа Ивановича с помертвевшим лицом.
— Нечего мне говорить с вами, товарищ Синицын, — ответила она тихо и обреченно на все его расспросы, — судите, коли виновата…
— Да никто вас не собирается судить, Настасья Кузьминична, — пытался ее успокоить Роман Иванович, — я только узнать хотел, зачем было вилами Левушкина стращать, коли его и правление могло к порядку привести…
Настасью передернуло всю от этих слов.
— Нам от Савела Ивановича веры нет, и мы к нему жаловаться не пойдем! — с ненавистью выдохнула она. — Савел Иванович не нам, а Левушкину верит, потому как тот партийный. А кабы он нам верил, не голодала бы скотина сейчас и падежа не случилось бы…
— Это как же так?
— А вот так!
Настасья отвернулась и пошла прочь, не желая больше говорить, но, раздумав, остановилась.
— Травы и картошки у нас, товарищ Синицын, в прошлом году столько под снег ушло, что всей скотине хватило бы до самого лета.
— А Савел Иванович при чем тут? Что он мог сделать?
— Кабы послушался нас, мог бы. Говорили ведь мы ему: раз в колхозе рабочих рук не хватает, пусть колхозники на сеноуборке не за трудодни, а за сено работают, тогда у них интересу больше будет: по ночам косить станут, старухи и те на покос выйдут, травинки не оставят нескошенной. И картошку убирать советовали так же. Нет, не послушался, старый черт! Оставил колхоз без кормов. А откуда у нас бруцеллез взялся? Приняли в прошлом году переселенца из другой области. Привел он оттуда корову дойную. Я Левушкину тогда же сказала: «Василий Игнатьевич, проверить надо корову, не больна ли чем. Ведь в общем стаде гулять будет». — «Это я, говорит, без тебя знаю, не суйся не в свое дело». Выпили они с новоселом, да, видно, договорились не проверять корову, лишние хлопоты, дескать, только. Так и гуляла она все лето в стаде. Осенью корова эта скинула. Послед ее зарыли сразу. Узнали мы, Левушкин с хозяином опять пьют. А потом слышим, продал вскоре хозяин свою буренку. И взяло нас тут сомнение, не болела ли она бруцеллезом, раз абортировала. Пошла я к Савелу Ивановичу, сказала обо всем. Он мне и говорит: «Ежели ты, Настасья, доказать ничего не можешь, а нам установить сейчас тоже ничего нельзя, то и языком тебе зря трепать нечего». Заплакала я, да и ушла от него, как оплеванная. А коров на бруцеллез так и не проверяли. На авось понадеялись. А оно вот и пришло несчастье!
Вспоминая, что бывал он в Курьевке редко, да и то наскоком — руководителям «накачку» дать или факты свежие Додонову для доклада добыть, — Роман Иванович повинился перед Настасьей в досаде: «Не углядел я вовремя, что у вас тут в колхозе творится!»
И спросил, будто советуясь:
— А что если вам, Настасья Кузьминична, ферму на себя взять?
Настасья попятилась от него, широко открыв глаза. Наткнулась спиной на загородку.
— Спасибо, хоть вы мне верите, Роман Иванович, — всхлипнула она, вытирая на щеках незваные слезы, — да только не стану я ферму принимать. Подумают люди, за должность бьюсь. А мне должности не надо, я за колхоз бьюсь, за справедливость…
— Знаю! — перебил ее Роман Иванович. — Потому и пришел к вам…
Еще во время разговора с Настасьей заметил он в стороне девчонку в ребячьей ушанке. Пряталась вначале девчонка эта за корову, а сейчас осмелела и с любопытством разглядывала его из-за своего укрытия.
— Чья ты? — подошел к ней Роман Иванович. — Что-то я первый раз тебя здесь вижу.
— А вы к нам почаще ездите, тогда всех знать будете! — не растерялась девчонка, блеснув мелкими зубами.
— Это верно! — согласился Роман Иванович, угадав наконец ее по родительским чертам: острому подбородку, быстрым глазам и смешливости. — Неужели Клюева? Старшая или младшая?
— Младшая.
— Нина?! — удивился Роман Иванович. — Да когда же ты успела вырасти?
— Пришлось поспешить, товарищ Синицын.
— А школу окончила?
— Нет. Девять классов только.
— Жалко. Почему же учиться бросила?