— И носик такой аккуратный…
Левушкин покосился на них и грозно кашлянул.
— Мы должны сказать спасибо приезжим товарищам, — строго и подобострастно заговорил он, вставая, — за то, что они раскрыли нам наши причины и учат, как следовает поступать…
— Пить поменьше надо! — закричали враз изо всех углов.
Левушкин растерянно заложил карандаш за ухо и одернул рубаху.
— Прошу прекратить неуместные выкрики! — пригрозил он. — За срыв собрания, поимейте в виду, отвечать придется.
Когда явился Боев и молча прошел к столу, Роман Иванович взял слово.
— Очень правильные советы дали вам здесь специалисты, но как применить советы эти, если в колхозе нет кормов? Давайте, дорогие товарищи, вместе думать, где взять корм… Район дал колхозу концентратов, но мало.
И, глянув на Левушкина, подмигнул весело собранию.
— Сказывали тут мне, хорошую инициативу проявил у вас Василий Игнатьевич. Дал колхозу воз сена взаймы…
Молокоприемная дрогнула от хохота. Левушкин расстегнул ворот рубахи и, не поднимая глаза, принялся вытирать платком багровое лицо и шею.
А Роман Иванович горячо призвал:
— Эту инициативу, товарищи, надо поддержать! Сами поможем своему колхозу. Другого выхода у нас нет. Каждый может и сена дать, и картошки. Спасать надо скотину.
— Правильно, Роман Иванович! — закричали со всех сторон.
— Тогда мы на колхозном собрании так и поставим этот вопрос, а кто желает, может и не ждать собрания, везти корм прямо на ферму и сдавать по весу. Верно, Савел Иванович?
— Дело это незаконное! — строго предупредил Савел Иванович. — И я своего согласия на подобное нарушение не могу дать, пока не решит собрание…
— А скот морить — это законно? — закричала гневно худенькая доярка с острым носиком и светлыми кудряшками. — Пока собрания ждем, сдохнет еще не одна корова…
Савела Ивановича вперебой спрашивали:
— Долго ли над скотом будете измываться?
— Когда солому вовремя подвозить будут?
— Да неужто вил нигде купить нельзя? Работать стало нечем.
— А почему подменных доярок у нас нету? Без отдыха всю зиму работаем!
Смело глядя в глаза Боеву, Нина Клюева укорила его:
— Несправедливо поступаете, Савел Иванович! Дочку Левушкина на три дня в город отпустили, а она там две недели гуляет. Хоть бы предупредила нас, а то коровы ее без призора тут…
— Записывайте все требования, — вырвал из блокнота лист и подал его Боеву Роман Иванович. Сам же стал объяснять дояркам, сколько теперь по новому закону будут они получать дополнительной оплаты. Подсчитал даже вслух для примера Настасье Кузовлевой ее возможный заработок.
— Кабы так! — недоверчиво вздохнула остроносенькая доярка. — А то работаем, работаем и не знаем за что…
— Нам тут ничего не рассказывают… — пожаловалась от двери толстуха Анфиса Гущина.
Савел Иванович покосился на Левушкина.
— Поручено было Василию Игнатьевичу разъяснить вам решения сентябрьского Пленума…
— Да когда ему разъяснять, Савел Иванович! — жалостливо сказала Анфиса. — Он и так у нас переутомленный сильно…
Убитый смехом, Левушкин даже глаз не поднимал, ломая в руках огрызок карандаша.
От темна до темна работала все эти дни Парасковья. А сегодня и совсем припозднилась: спешила домой со страхом, помня пьяные укоры мужа: «За орденом все гонишься? Здесь его не схватишь, хоть надорвись! Савелке Боеву, тому любо, конечно, на таких дураках, как ты, ездить. Вы ему заработали один орден в войну, теперь он другой хочет себе повесить. Давай жми, жми… А дома у тебя скотина вон с голоду ревет, в избе ты грязь развела, парень твой ходит без призора, оборвался весь…»
Молча выслушивала Парасковья мужние укоры, все глубже тая обиду за свой труд. Знала — не поймет Семен обиды той, да и высказать ее не смела. Виноватой считала она себя перед ним за прошлую связь свою с Алексеем и благодарна была уж за одно то, что заботился он все-таки о пасынке. Приучал его к порядку, строжил, за плохое учение взыскивал. Хоть и обливалось кровью материнское сердце, когда поколачивал он спьяна мальчишку, да ведь больно своевольным рос Лешка, иной раз никаким словом его не проймешь!
Хозяином Семен рачительным был: железки ржавой на улицу не выбросит зря! Как приехал — и крышу починил, и печку сложил новую, и полы в сенях перестелил.
Не по одной бабьей жалости да старой памяти сошлась во второй раз с ним Парасковья. Думала вначале, что научился он в тюрьме да на фронте уму-разуму, пообтесался там, но обманулась. На словах только попроворнее стал Семен. Меньше и людей теперь дичился, а во всем другом не изменился нисколько. С полгода ходил по колхозу в героях, медалями звенел, а ни к какому делу колхозному душой так и не потянулся. Кое-как уговорила его пойти в МТС. Пристроился там учетчиком, да и эту работу как наказание отбывал.