И невесело задумался. Что-то горестное было в его ссутулившейся спине и остро выпирающих лопатках. Роман Иванович отвернулся и вздохнул, подумав снова об отце: «Каким бы он был сейчас? Таким же, наверное, как Савел Иванович! А как их, таких, винить будешь? Из нужды, из темноты они вышли, завоевали кровью нам новую жизнь, а она их обогнала. И не все из них успевают за ней».
С глухой обидой в голосе, отвечая на какие-то свои мысли, Савел Иванович посетовал осторожно:
— Раньше жили, как за каменной стеной. А сейчас не знаю, как оно будет…
— Ты, что же, в партию не веришь?
— Эко слово сказал! — осердился Савел Иванович и зашептал встревоженно:
— Не полезли бы чужие к власти-то! Мал еще ты был, а я помню, как после смерти Владимира Ильича партию атаковать начали…
— Известно и мне.
— То-то и оно!
— Так ведь сейчас время-то другое, Савел Иванович. Эксплуататорских классов нет у нас. А чужие к нам полезут со своими порядками — рога им обломаем…
Из горницы вышла Маруся, запахивая халат. Стеля гостю на диване, подозрительно взглянула на обоих.
— Чего шушукаетесь? Слова-то краденые, что ли, у вас?
Роман Иванович смущенно замялся, а Савел Иванович соврал дочери:
— Мы тут о колхозных делах…
— Не люблю шептунов! — вздохнула дочь. — Не приведи бог, муж такой попадется!
На ходу вынимая шпильки и распуская золотыми волнами волосы, пошла в горницу.
— Спокойной ночи!
Оглянувшись, обогрела Романа Ивановича ласковым взглядом. Или это ему показалось только? Долго не мог он уразуметь после ее ухода, чего же допытывался у него Савел Иванович, пока тот не спросил второй раз:
— Кого, говорю, председателем будете ставить?
Начинался тот самый разговор, которого Роман Иванович страшился и ради которого пришел сюда.
Ответил Савелу Ивановичу недоумевая:
— Так ведь сам же ты был на собрании и знаешь, что ни о ком речи там не велось. Завтра наметим, видно, а поглянется ли народу наша кандидатура — это вопрос…
— Народ! — нехорошо, криво усмехнулся Савел Иванович. — Знаю, как это делается, не с мальчишкой разговариваешь. Кого подскажете, того народ и выберет.
— Выберет, если хорошего подскажем.
— Я про то тебя спрашиваю, — потребовал Савел Иванович, — кого же райком ставить председателем решил? Не чужой ведь мне колхоз, потому и пекусь, в чьи руки попадет…
Роман Иванович озадаченно молчал. «Сказать ему правду или нет? Скажешь — кинется сейчас к Додонову за помощью и, кто его знает, окажется вдруг опять в председателях; не скажешь — поднимет шум потом, что установку райкома я скрыл от коммунистов и самочинно ее отменил. Лучше действовать открыто».
Сказал как можно спокойнее:
— Тебя оставить председателем решил райком.
Савел Иванович выпрямился, поднял грозно голову, глаза его блеснули гневной радостью.
— Почему же ты, товарищ Синицын, отпора сегодня критикам не дал? — сначала тихонечко, а потом закричал он свистящим шепотом. — Почему же ты кандидатуру мою позволил дискредитировать? Как это понять? Райком предлагает тебе одно, а ты делаешь другое. Не забывай, что я тоже член райкома. И порядки партийные знаю получше твоего, хоть ты и секретарь…
В горнице зажегся свет, прошуршало платье, зашлепали по полу босые ноги.
Но даже это не остановило Романа Ивановича, он сказал громким, сдавленным шепотом:
— Чего же тебе не понятно? Я против твоей кандидатуры! А почему? Тебе вчера сказали об этом коммунисты и сказали сущую правду. Можешь звонить завтра Додонову и просить у него защиты от критики. И на меня жалуйся…
Дверь горницы скрипнула, приоткрылась, рыжие кудри грозно закачались из стороны в сторону.
— Мне в школу завтра вставать рано, а вы тут диспут развели! Марш спать.
Не глядя друг на друга, оба стали раздеваться. Уже стоя у постели в одних подштанниках, Савел Иванович пригрозил:
— И позвоню. И пожалуюсь.
Роман Иванович из-под одеяла отозвался глухо:
— Имей только одно в виду: если Додонов узнает правду, он тебя защищать не будет и установку свою, неправильную, отменит.