Братья так и сделали все, как наказывал им в завещании отец. Только насчет поминок Михаил нерешительно сказал:
— Надо ли, Васька, поминки устраивать? Оба мы коммунисты, а религиозный пережиток соблюдаем.
Василий возразил сердито:
— Испугался, что осудят? Эх ты ученый-недопеченый! Батько ведь тоже в бога не верил, и не для себя он поминки заказывал, а для людей, чтобы каждый подумал о себе: «А будет ли меня чем помянуть?» Сделаем уж все по нашему русскому обычаю…
…До самого кладбища братья несли гроб на руках, дивясь, до чего отец стал легкий. Вернулись с кладбища уже вечером.
Помянуть Тимофея Зорина пришли званые и незваные. Чтобы усадить и накормить всех, пришлось открыть двери в сени и ставить там еще два стола. Парасковья с Настасьей Кузовлевой просто умаялись, подавая угощение. Вина Василий не велел много давать: время уборочное, не перепились бы люди!
Худенькая и маленькая, мать казалась во всем черном еще меньше. Но и в горе не теряла она голову. Выпрямившись и крепко сжав губы, зорко оглядывала застолье, то и дело командуя:
— Настасья, Назару щей забыла налить!
— У Андрея Ивановича рюмки нет, Парасковья.
— Ефросинья, добавь хлеба Елизару!
— Разливай, Михаил, вино!
Когда задымились во всех тарелках говяжьи щи, поднялся за столом Елизар Кузовлев.
— Помянем, дорогие товарищи, Тимофея Ильича. Хороший человек был, земля ему пухом! Много добра я от него видел да и другие, думаю, тоже.
Назар Гущин, оглядывая всех ястребиными глазами, захрипел:
— Я вот живой сижу тут средь вас, а может, и не было бы меня давно, кабы не Тимофей Ильич…
Смигнул слезы и махнул рукой.
— Что промеж нами было, не скажу никому. Совести моей для этого не хватает. Лишь то скажу — от погибели он меня спас. Один человек только и знает здесь про это, ежели не забыл…
И повернулся тяжело к Трубникову.
— Должен ты про это помнить, Андрей Иванович.
А как не помнить было Трубникову: застал раз ночью Тимофей Ильич Назара на току с мешком колхозной ржи. Сидеть бы в тюрьме Назару десять лет, да поверил ему Тимофей Ильич, не выдал его. И сам Андрей Иванович, придя на ток, хоть и догадался тогда же обо всем, а виду не подал. Тоже в Назара поверил. Чуя сейчас тяжелое молчание за столом, сказал негромко:
— Забыл я, Назар Тихонович. Да не все нам и помнить надо.
Ложка задрожала в руке Назара, он положил ее на скатерть, захрипел упрямо:
— Сам покаюсь, как умирать буду…
А Трубников говорил уже о другом:
— Косить нас Тимофей Ильич, помню, учил. Я только что из города сюда приехал, а Роман Иванович был еще мальчишкой в то время…
— Ну и досталось же нам с тобой от него! — заулыбался Роман Иванович. — «Экие вы, говорит, бестолковые оба, да косорукие…»
С другого конца стола слышался обмякший бас Кузовлева:
— До самого смертного часа Тимофей Ильич за колхоз душой болел. А посчитать бы, сколько хлеба за свою жизнь вырастил! Целым поездом, поди, не увезешь.
Савел Иванович, разговаривая в сенях с кем-то, пьяно жалел:
— Трудолюбивый был старик, правильный… Пожить бы ему еще!
Сыновья растроганно слушали все доброе об отце, и, когда люди разошлись, Василий сказал:
— Не убивайся, мать. Дай бог всякому так прожить, как батько наш.
Она вздохнула, выпрямилась и приказала спокойнее:
— Будете завтра оградку отцу заказывать, пусть пошире сделают, чтобы и на меня хватило. А ты, Алексей, покрась ее, как поставим, да попригляднее, голубенькой краской. Слышишь?
Не успел Роман Иванович с гостем после завтрака день свой распланировать, как под окнами остановилась и уткой закрякала бежевая «Победа». Потом дверца ее открылась, на землю ступила нога в большом желтом туфле и клетчатом носке…
— «Сам!» — обеспокоенно сунулся в окно Роман Иванович.
Нога убралась опять. И тут из машины, как из глубокого колодца, долетел приглушенный тонкий крик:
— Выходи, Роман Иванович, по епархии твоей поедем!
И немного погодя:
— А где твой гость?
— Тут.
— Зови его с нами.
За неделю дважды пытался Трубников увидеть секретаря райкома, но ни разу не заставал его на месте: Додонов метался по району из конца в конец на своей «Победе» с утра до ночи.
И вдруг такая неожиданная возможность поговорить с ним!
А поговорить было о чем: успехи степахинских колхозов не только обрадовали, но и тревожно озадачили Трубникова. За невинной маленькой курьевской показухой с переводом Тимофея Зорина в «коммунизм» начал он подозревать большую, районную показуху.