Слышно было, как с шорохом скатываются на дно траншеи комки мерзлой земли.
Лейтенант молча потирал ушибленную при падении ногу.
— Наши, видать, залегли, товарищ лейтенант! — тихо сказал Орешин. — Он им подняться не дает. Что будем делать?
Все еще потирая ногу и морщась, лейтенант выругался с досадой:
— Ну, попали мы с вами, как куры во щи!
Все трое помолчали, озираясь.
— Посмотрите, сержант, что там за ящики?! — приказал лейтенант, неторопливо проверяя пистолет.
Кузовлев открыл крышку одного из ящиков.
— Гранаты! — радостным шепотом сообщил он и поднял одну за конец палки.
Сунув пистолет в кобуру, лейтенант подошел к нему.
— Ваш сектор обороны, Кузовлев, — левая сторона траншеи, мой — правая, а ваш, товарищ сержант, — центр. С немецкой гранатой умеете обращаться?
— Умею.
Стрельба то утихала, то продолжалась с новой яростью. Где-то впереди, совсем близко, начали рваться снаряды. Наши били по ходам сообщения между траншеями.
Все трое с трудом подтащили ящики с гранатами каждый на свою огневую позицию и, осторожно высунувшись из траншеи, молча и напряженно стали вглядываться в серые утренние сумерки.
И вдруг в промежутке между разрывами снарядов явственно донеслась до них чужая речь. Впереди замелькали зеленовато-серые фигуры немцев, перебегающих от куста к кусту.
Глянув на Орешина, лейтенант глухо сказал:
— Идут.
Кузовлев в это время хозяйственно осваивал свою огневую позицию: утоптал вокруг себя землю, расставил гранаты вдоль задней стенки траншеи, сделал наверху приступочек для автомата. Так же неторопливо он с угрюмым, каменным лицом положил автомат на приступочек и дал первую короткую очередь. Совсем близко закричал кто-то животным отчаянным криком.
Орешин, угадывая за темными кустами врага, тоже полоснул по ним длинной очередью.
— Стрелять одиночными! — сердито остановил его лейтенант.
Тогда Орешин терпеливо стал выжидать, когда немцы поднимались для перебежки, и бил их поодиночке.
Сколько это продолжалось? Может быть, час, может быть, два… Но автомат дал осечку. Орешин бросил его, не поняв сразу, что патроны кончились.
— Гранаты к бою! — скомандовал лейтенант.
В эту страшную минуту, когда немцы подходили уже на дистанцию броска гранаты, Орешин оглянулся на Кузовлева. Тот, не отрывая зло прищуренных глаз от врага, тянул руку к гранате.
И тогда Орешина охватило ледяное спокойствие, какое бывает от уверенности и бесстрашия перед неотвратимой смертельной опасностью.
Тонко и протяжно, как показалось Орешину, очень далеко где-то лейтенант закричал:
— Ого-о-онь!
Деловито и быстро Орешин хватал гранату одну за другой и бросал их вперед. Но стоило только умолкнуть разрывам, как немцы снова поднимались и бежали к траншее.
И снова Орешин быстро и спокойно, как на ученье, бросал гранаты. Он даже заметил, что первая граната не успевала упасть на землю, как он бросал уже другую, и слышал разрыв первой, когда наклонялся за третьей. Убивал ли он фашистов — не было времени смотреть, но вой и стоны после разрывов слышал.
Не видел он и лейтенанта с Кузовлевым, а только по беспрерывному грохоту справа и слева заключал, что те живы.
Отчаявшись, очевидно, взять траншею в лоб, фашисты решили действовать минометами: впереди слева послышался звон устанавливаемой минометной плиты…
Орешин протянул, не глядя, руку к ящику и нащупал его дно. Взглянул и обмер: оставалось всего три гранаты.
Это было так неожиданно, что он даже оглянулся кругом, думая, не взял ли их Кузовлев. Потом взглянул на лейтенанта.
Тот был на своем месте. Гранаты у него тоже кончались. Пять штук их стояло в ряд у стенки траншеи. Перевернутый кверху дном, валялся рядом пустой ящик.
Отставляя в сторону одну гранату, Орешин подумал: «Эту для себя. Живым не дамся!..»
Лейтенант повернул к нему серое от пыли, измученное лицо. Улыбка с трудом раздвинула его губы.
— Славно, сержант, повоевали!
То были его последние слова. Над головой зашуршала вдруг мина. Оба присели. Ахнул взрыв — и с жутким свистом во все стороны полетели осколки. Когда Орешин поднял голову и взглянул на лейтенанта, тот лежал на дне траншеи, и под ним расплывалось на буром песке большое вишневое пятно.
— Товарищ лейтенант! — Орешин схватил его под мышки, посадил спиной к стенке траншеи и поправил для чего-то ему шапку.
Лейтенант смотрел перед собой угасающими глазами, губы его шевелились, скрюченные пальцы скребли песок. Он маялся в смертной тоске. Подбежал с пакетом Кузовлев и молча стал расстегивать лейтенанту мокрую от крови шинель. Но тот вдруг повалился набок и, вытянувшись, замер. С лица его исчезло выражение тоски и боли, рот остался полуоткрытым, как у очень усталого и крепко заснувшего вдруг человека.