– А тебе никогда не говорили, что ты трус?
– Я сам себе это то и дело говорю. Да что толку! Могу я тебя обнять? Тут нас никто не увидит.
– Лучше подожди, пока решишься на это при свете дня.
– Если бы я мог помочь тебе, то клянусь…
– Не беспокойся. Мне достаточно твоих мысленных приветов.
Чато пошел дальше уверенной походкой, его расплывчатый силуэт был виден в тусклом свете фонаря. Хошиан подождал, пока бывший друг завернет за угол, и двинулся в сторону своего дома. Больше им встретиться с глазу на глаз уже никогда не довелось.
Чато шагал, сунув руку в карман брюк. Вскоре он дошел точно до того места, где дождливым днем, который стремительно приближался, один из боевиков ЭТА лишит его жизни.
70. Про родину и всякую брехню
Рассказывают, уверяют, и так было написано в газетах, что его нашел пастух. Пастух гнал своих овец через выжженные солнцем поля в провинции Бургос, и там лежал разложившийся и наполовину обглоданный зверьем труп.
Как заявил пастух гвардейцам, рядом с трупом лежал пистолет. Министр внутренних дел счел это обстоятельство достаточным, чтобы утверждать, будто речь идет о самоубийстве. Тип оружия указывал на связь погибшего с ЭТА.
В его кармане гвардейцы обнаружили удостоверение личности на чужое имя. Вечером в теленовостях показали фотографию. В поселке все и сразу его узнали.
Пачи в личной беседе сообщил Хуани и Хосечо, что организация уже давно не имела никаких сведений о Хокине.
– Вы должны приготовиться к самому худшему.
Гроб привезли накрытым баскским национальным флагом. Дождь и зонты. “Полицейские – убийцы!” – хором скандировали на улице сотни глоток. Хокину устроили многолюдные похороны, собравшиеся пели песни, подняв вверх сжатый кулак, и обещали отомстить. Потом его похоронили. А летом во время местных праздников огромный портрет Хокина висел на балконе мэрии.
Его родители были раздавлены горем. Мясная лавка несколько дней была закрыта. Но если Хуани мало-помалу стала приходить в себя, загоняя боль внутрь, а утешение искала в молитве, то Хосечо погрузился в глубокую депрессию. Так, во всяком случае, говорили люди. Кто именно? Их соседи. А также Хуани, которая в те дни пару раз заглядывала к Мирен, чтобы выплакаться. Она рассказала, что Хосечо постоянно молчит, часами лежит в постели и нет никакой возможности заставить его подняться.
Они договорились/решили, что Хошиану надо пойти навестить Хосечо, побеседовать с ним, и кто знает, может, мужской разговор поможет ему встряхнуться.
Хошиан, вернувшись вечером домой:
– Ты уже раз посылала меня к нему, и для меня это была сущая пытка.
Он брюзжал, шипел, чертыхался. Вздорные бабы – пристали как банный лист, лезут куда их не просят. А Мирен, распахнув окно настежь, с самым невозмутимым видом продолжала обваливать в сухарях и жарить рыбу. Она не перебивала его, словно дожидаясь, когда в часах закончится завод.
Позднее в постели:
– Слушай, ну, если уж так не хочешь – не ходи. Завтра скажу Хуани, что ты отказался, – вот и все дела.
– Да замолкни ты наконец, и так издергала меня нынче.
И он опять пошел к Хосечо, но всю дорогу бурчал что-то себе под нос. Знал/боялся, что тот, другой, устроит сцену со слезами, как и в первый раз. А я что, железный?
До закрытия лавки оставалось совсем немного. Ни одного покупателя там уже не было. Запах сырого мяса, запах жира. Хосечо стоял за прилавком в белом фартуке, забрызганном кровью, и, едва увидев гостя, разрыдался – у него ходили ходуном плечи, он громко и гортанно всхлипывал. Потом – здоровый, крепкий – кинулся обнимать Хошиана, а тот хлопал его по широкой спине, пытаясь вот так, на свой манер, успокоить:
– Мать твою растак и разэтак, Хосечо, мать твою…
И никак не мог сообразить, что еще тут можно сказать. Он хотел отыскать нужные слова, но на ум приходили только крепкие выражения да божба. При этом он отнюдь не был уверен, что произносит их с подобающим видом и подобающим случаю голосом. Кроме того, с Хосечо они приятельствовали – это да, – но не сказать, чтобы были близкими-преблизкими друзьями… Чего нет, того нет. Другом Хошиана был Чато. Настоящим другом, хотя они теперь и не разговаривали. А с мясником, который никогда не заглядывал в бар, чтобы сыграть партию в мус, да и велосипедом не увлекался, отношения у него не были ни доверительными, ни по-настоящему искренними.
Хосечо решил закрыть лавку чуть раньше обычного. Он попросил Хошиана опустить снаружи металлические жалюзи, потому что не хотел, чтобы кто-то из прохожих видел его в таком состоянии. Потом, уперев руки в боки и подняв унылый взгляд к потолку, начал понемногу успокаиваться. Вскоре он положил свою огромную руку Хошиану на плечо, словно давая понять, что теперь он вполне способен вести разговор: