– У меня дурные новости.
– Что, его арестовали?
– Она вышла замуж.
– Кто?
– Твоя дочка.
– Разве это плохая новость?
– Ты совсем дурной, что ли? Она сочеталась гражданским браком с этим типом из Саламанки. А теперь подумай своей башкой. Без Божьего благословения, даже не предупредив нас с тобой, без всякой свадьбы. Словно цыгане какие!
Хошиан вытаращил глаза. Огромные, как у совы, глаза на усталом лице – с шести утра он не отходил от плавильной печи. И теперь никак не мог согласиться с женой. Во-первых, новость показалась ему очень даже замечательной – дочка вышла замуж, и надо это дело непременно отметить, черт возьми. Во-вторых, сколько уж времени эти двое живут вместе? Отец и сам толком не знал. Два, три года? В любом случае достаточно долго, и Мирен без конца их этим попрекала. Так что им уже давно пора было оформить отношения. То, что дочь вышла замуж за человека, которого любит, Хошиан не считал поводом для недовольства – вовсе даже наоборот. И этот парень, наш зять, он вовсе не из Саламанки, он родился в Рентерие. А если бы даже и в Саламанке, то что с того?
– По мне, так пусть будет хоть китайцем, негром или цыганом. Главное, что его выбрала моя дочь. И точка.
– Дурак ты дурак, всегда был дураком и дураком помрешь. Сам не знаешь, что несешь. Небось утром тебе на голову кирпич свалился. Ну-ка, раз уж ты считаешь себя таким умником, пойди к дону Серапио и расскажи, что твоя дочка вышла замуж не по-церковному, да еще за типа, который ни слова не говорит по-баскски.
– Она вышла замуж за честного, работящего парня, который ее уважает и любит.
Нет, такого Мирен стерпеть просто не могла, она со злобой сорвала с себя фартук. И крикнула уже через силу, быстро выходя из кухни, чтобы запереться в туалете и выплакаться вволю:
– Ай, Иисусе, до чего я одинока, до чего одинока!
Пролетели дни, пролились новые дожди. В феврале две семьи уговорились вместе отправиться в ресторан. Мирен язвительно: празднуем между своими, словно это поминки. За стол сели всемером: молодые супруги, их родители, а также Горка, который, вопреки требованиям матери, наотрез отказался надеть костюм с галстуком, потому что после ресторана планировал встретиться с приятелями и не хотел, чтобы они над ним насмехались. Мирен на него наседала, ничего не желая слушать. Аранча и Гильермо встали на сторону мальчишки, который в результате явился на обед в футболке и кроссовках, а потом первым и ушел.
Остальные мужчины оделись так, как того требовали традиция и их собственные супруги. Костюмы сидели на них неважно – тут широко, там висит или стоит колом. Все трое имели вид пролетариев, постаравшихся принарядиться к празднику. Правда, об их внешнем виде позаботились жены, которые взялись за дело со всей ответственностью и, завязывая мужьям галстуки, прикрикивали: стой спокойно, не дергайся.
Сами женщины выглядели гораздо лучше. Больше вкуса и больше элегантности. Все три сделали прически в парикмахерской. Аранча надела темно-зеленое платье, которое было на ней и в день бракосочетания, а еще вставила розу из ткани того же цвета сбоку в распущенные волосы. На Мирен было темно-синее платье, которое она купила себе в магазине в Сан-Себастьяне. Анхелита втиснула свои пышные формы в бежевую юбку с белой блузкой, что дало Мирен повод позже пройтись на ее счет, когда они с мужем уже легли в постель.
Хошиан, повернувшись лицом к стене, напрасно старался заставить жену умолкнуть – ее рот оказался совсем близко от его уха и извергал словесные потоки. А Хошиану хотелось отдохнуть, день-то был длинным. Но Мирен продолжала сидеть, прислонившись спиной к изголовью кровати, и никак не могла угомониться. Под конец она спросила:
– Ну и как тебе все это?
– Отлично. Мясо, правда, было жестковато.
Зачем он это сказал? Неужто не понимал, что только подливает масла в огонь? Он сразу раскаялся – не столько в самом своем ответе, сколько в том, что вообще что-то ответил. Но было уже поздно.
– Жестковато? Подошва. А консоме – вообще ни то ни се. Нам с тобой доводилось бывать в заведениях получше и к тому же не таких дорогих. Но чего тут можно было ждать? Когда все делается не как Бог велит, ничего путного выйти не может.
– Хочу тебе напомнить, если ты вдруг позабыла, – мне завтра с утра пораньше на работу вставать.
– Аранча со своей свекровью вроде бы ладит. Заметил, как наша дочь помогла ей развернуть салфетку? А потом сняла каплю майонеза вот отсюда, у нее с усов? Потому что, если это у нее не усы, тогда можешь называть меня епископшей. Для собственной матери у Аранчи никогда любви не хватало, а для этой толстой бабищи из Саламанки – сколько хочешь.