Полные губы – наверное, лучшее в ее милом лице. А когда губы раскрываются, видны белые, чудесные зубы. Я очень многое помню! О том, какая она добрая/красивая, прекрасная/теплая.
Когда лодка оказалась между горой Ургуль и островом и поблизости не осталось других лодок или корабликов, Арансасу попросила его нанести ей на спину крем для загара. Я каждый день имею дело с человеческими телами, но сейчас передо мной тело, которое я люблю. Я ее любил. Я сильно ее любил.
Она:
– В последнее время у меня повторяется один и тот же сон. Хочешь расскажу?
– Расскажи.
– Я иду по лесу или по горам, рядом зияют ужасные провалы. Я несу в руках фарфоровую вазу. Но вот описать ее тебе не сумела бы. Кто-то шепчет мне на ухо, что ваза очень ценная. И будет большим несчастьем, если она разобьется.
– Легко угадать финал. Ваза выскальзывает у тебя из рук и со страшным грохотом разбивается.
– За последние недели это снилось мне раз пять, не меньше. Кажется, я на этом просто зациклилась. Ваза, а иногда это бутылка – они всегда разбиваются. Во сне мне хочется расплакаться, но стыдно. Люди указывают на меня пальцем и, вместо того чтобы помочь, ругают. Я не знаю, где спрятаться. И бегу как сумасшедшая, но вдруг понимаю, что снова несу в руках вазу, или бутылку, или какой-то хрупкий предмет, который непременно разобьется, – и он действительно разбивается.
– Думаю, тебе стоит попробовать писать. Вон какие у тебя образы возникают.
Натерев кремом ей спину, Шавьер поднял верхнюю часть купальника, скорее чтобы дотронуться до ее груди, а не потому что решил и грудь тоже намазать кремом. Разве она просила об этом? Нет, но Арансасу никогда не отказывает ему ни в чем, что связано с ее телом. Хочет трогать, пусть трогает. Хочет коснуться губами, пусть касается. Хочет взять ее, пусть берет. Она сказала ему об этом еще до тех счастливых дней, которые они провели в Риме. Пусть он не скрывает от нее своих желаний, пусть пользуется ее телом и получает наслаждение, когда хочет и как хочет, только любовь его должна быть искренней. Этого ей достаточно. Если, конечно, он понимает, о чем она говорит. Разумеется, он понимает.
Груди у нее скорее маленькие, чуть обвисшие, но невероятно чувствительные. Поэтому, если он их осторожно, с кропотливой нежностью гладит/сжимает/целует, она вздрагивает от наслаждения и просит, чтобы он не останавливался.
Закрыв глаза, целиком отдаваясь приятным ощущениям, Арансасу спрашивает, посещают ли его когда-нибудь в больнице эротические мысли, когда он лечит красивых женщин.
– В операционной – никогда. Во время консультаций – не стану врать, бывает и такое. Иногда запах духов заставляет меня забыть на мгновение, что я механик, ремонтирующий тела. Думаю, такое случается с кем угодно. А с тобой разве нет?
– Редко.
– Среди моих пациенток были прелестнейшие женщины, но разве может человек позволить себе поддаться их чарам, зная, что внутри этих тел растет опухоль или почка перестала работать?
Потом Шавьер с Арансасу решают выйти из залива. Куда? Туда, за остров, где будут совсем одни. Шавьер опять берется за весла.
– Так с ходу я бы не припомнил, чтобы у меня случилась эрекция во время работы.
Сейчас, двигая веслами, он вспоминает гримасы боли, кровоточащие раны, болезни. Вспоминает голые тела, да, иногда молодые и хорошо сложенные, но переполненные страданием и тоской, подключенные к трубкам, в бессознательном состоянии, приговоренные к неизбежной смерти – сегодня, завтра, через три недели. И он находится там вовсе не для того, чтобы прислушиваться к своим влечениям. Да, именно так. И даже не для того, чтобы позволить себе сострадание.
Lorea Bi двигается легко. Море покрывается барашками. Весла мягко входят в воду, которая с каждой минутой становится все темнее. Темнее, потому что глубже. А еще она становится чуть менее спокойной. Вокруг никого. До самого горизонта ни паруса, ни силуэта какого-нибудь корабля.
Арансасу закурила, она загорает на корме, подложив под спину полотенце и опустив ноги на сиденье. Шавьер смотрит на ее тело. Разве позволительно быть такой красивой? Стройные, гладкие, хорошо очерченные ноги, которые шагали по жизни, пока не встретили меня. Колени, бедра с едва заметным намеком на целлюлит, что причиняет Арансасу столько огорчений. Она ведь привыкла любоваться собой. Хотя и утверждает, что нет, но это скорее уязвляет ее самолюбие. И тут он перевел глаза на крохотные красные трусики, на кусочек ткани, сквозь который иногда угадываются мягкие очертания самой потаенной части ее тела. Но нет, сегодня нет.